October 1st, 2015

Лето

про вещи

Заговорили в дружеском журнале про футболки с надписями, и я вспомнила две удивительные вещи, которые были у меня.

Первая - как раз футболка. Темно-синяя, чертовски удобная, на которой белыми буквами было написано "КТО СКАЗАЛ МЯУ?"

Ходить в этой футболке оказалось невозможно. Рядом со мной начинали мяукать абсолютно все. Мяукал солидный мужчина в лифте, которого я видела впервые в жизни. Застенчиво мяукала молодая продавщица, выдавая мне булочку с кофе. Когда мяукнул начальник в промежутке между распоряжениями, я решила, что у меня едет крыша. Мяукал он отрывисто, почти не разжимая губ. За те две недели, что я пыталась носить футболку, я услышала столько разнообразного мяуканья, сколько не слышала от всех близживущих котов за всю жизнь. Самое интересное, что общаться со мной никто из мяукающих не рвался. Мяукнуть и свалить в голубую даль, оставив меня с круглыми глазами – им этого было достаточно.

Я в этой футболке как личность вообще не существовала. Мы с футболкой составляли единое целое, некий вброс в окружающее пространство, короткий приказ или просто снятие блокировки, я так и не разобралась.

Надо добавить, что много позже, когда футболка была прочно переведена в разряд домашних, меня осенила хорошая идея. Я попросила приятеля надеть ее и пройти по моему обычному маршруту. Увы, этот план не увенчался успехом, поскольку едва приятель влез в футболку, она треснула сбоку по шву. Я так и не узнала, работала ли она сама по себе или только в паре со мной.

Второй удивительной вещью в моей жизни был зимний шерстяной сарафан-балахон фасона "сиротка Хася". Без всяких надписей. Монашеское одеяние, грубое, длинное, теплое - идеальная одежда-невидимка. Я убирала волосы в учительский пучок стиля "отговорила роща золотая", влезала в сарафан и отправлялась по делам.

Через две недели[читать дальше]

я повесила его в шкаф и задвинула дубленкой, чтобы больше никогда не доставать. Этот мешок из-под картошки излучал феромоны. Не знаю, как он это делал, я тут была ни при чем, но со мной заговаривали мужчины на заправке, в магазине, в отделе кошачьего корма, в очереди к стоматологу, на остановке и на выходе из туалета в торговом центре. Я пугалась и била копытом, я не понимала, что происходит: меня вообще не должны были видеть, я отлично умею становиться роднёй серым мышам, я хотела слушать и наблюдать, а не шарахаться от заигрываний и объяснять, почему нет.

Апофеозом сарафана стало родительское собрание, после которого за сарафаном (со мной внутри) пошел чужой папа, а за ним погналась жена, которую он забыл возле учительницы. Я поняла, что еще немного - и "Шура, ваши рыжие кудри примелькаются и вас начнут бить".

Наученная предыдущим опытом, я предложила мужу надеть сарафан и пройтись по улице неспешным шагом. У меня теплилось предположение, что даже суровая мужская рожа, торчащая над сарафаном, не остановит желающих познакомиться, ибо они реагировали не на содержимое, а на оболочку. Разумеется, супруг забраковал эту блестящую идею, о чем я до сих пор жалею.


А, еще был американский свитер, но о нем как-нибудь в другой раз.
Лето

про своих

У папы чувство юмора, у мамы чувство смеха. Мама смеется так, что хочется смешить ее всю жизнь, чем папа с большим или меньшим успехом и занимается. Правда, когда мама НЕ смеется над тем, что ожидалось смешным, хочется закопаться куда-нибудь и не отсвечивать.

Про дорогу добра я уже рассказывала, да? Все честно рисовали дорогу, только папа изобразил стенку, на стенке бра, и подписал: "дорога до бра". Мама спрашивает: это что? Папа говорит: лампа. Мама говорит: ты понимаешь, что это рисунок ребенку в школу? Папа отвечает: то есть я правильно бюстгальтер не стал рисовать?

У папиного начальства день торжественных разъездов. Суматоха, нервотрепка. К папе подкрадывается маленький пронырливый журналист и начинает допытываться, где будет начальство, какой у него план поездок. Журналист терзает папу, хотя это не папина работа - отвечать на такие вопросы, и папа до поры до времени терпеливо объясняет.

Сначала, говорит, поедут в детскую музыкальную школу.
- А потом? - спрашивает журналист.
- А потом к вечному огню.
- А потом?
- А потом в больницу.
- А потом?
Дальше у начальства запланирована встреча с духовными чинами в монастыре.
- А потом к монашкам, - говорит папа.
- А потом?
- А потом к блудницам! - срывается с папиного языка.

"Как-то оно само сказанулось, веришь?" - объясняет он мне после. Верю, папа, верю. Момент требовал.

Ты с ума сошел, вечером страдает мама, тебя выгонят с работы! Куда ты пойдешь? Куда мы все пойдем?!
По лицу папы я вижу, что у него есть ответ, и не ошибаюсь.

[куда?]

- К блудницам? - предполагает он, ухмыляясь. - Но нет гарантий, что вас возьмут.


Мама с папой делают скворечник в деревне для маленького Мишки. Не в смысле мой брат будет жить в скворечнике (хотя я полагаю, что это неплохая мысль), а в смысле Мишка попросил, и мама с папой весь вечер трудятся над фанерной коробкой.

Когда он готов, его закрепляют на липе. Понятно, что никакие скворцы туда уже не прилетят, на улице август.
- Птичек не будет? - огорченно спрашивает мой младший брат.
- Будут, будут, - обещает мама. - Чуть позже.

Папа решает приблизить это "позже".

Мы привезли из города подаренный мне огромный букет. На нем сидит дурацкая разноцветная птичка из искусственных перышков. Розово-желто-зеленая. Папа собирается сделать всем сюрприз, и поздно вечером, когда брат заснул, идет к скворечнику и приколачивает птичку каким-то гвоздиком на краю, чтоб не свалилась. Клювом наружу, хвостом внутрь. Как будто она там всю ночь обживалась, а утром выскочила порадоваться заре.
Наутро после завтрака папа с хитрым лицом ведет нас всех к липе.
- А нет ли в нашем скворечнике птички... - начинает он и осекается.

Птичка есть. Она не совсем похожа на то задорное и бессмысленное существо, которое сидело там накануне. Перья у нее торчат во все стороны, половина выдрана к чертовой матери, морда разодрана, под глазом фингал. Во всяком случае, так кажется снизу. Птичка наполовину вывалилась и держится только задним когтем. Глаза у нее выпучены. Она выглядит так, как будто ее всю ночь насиловал полк дятлов. Ясно, что ей вот-вот придет конец.

Это потом мы сообразим, что до птички рано утром добрались сороки и терзали несчастную розовую дурочку, пока их не спугнули. А пока с липы плавно кружатся разноцветные перышки.
Больше всех поражен мой младший брат и уже готовится зареветь. Мама тоже впечатлена.

- Веришь, - говорит мне папа, в некоторой оторопи созерцая птичку, - а ведь на этапе планирования идея казалась неплохой.

Верю, папа, верю.