Category: лытдыбр

монализа

автор + издатель

На семинаре по детской литературе мы начали обсуждать с участниками, как выйти начинающему автору на издательство. Я записала вкратце кое-какие соображения для группы; меня попросили перенести их и в ЖЖ.

В этом посте я немножко расскажу о собственном опыте (и об опыте тех, кого я наблюдала).

Начну с оговорки: мой подход – это точка зрения беллетриста. В детской литературе всё может быть по-другому. Нина Дашевская, прекрасный детский писатель, на встрече говорила, что её книга пять лет пролежала в "Росмэне", прежде чем "Росмэн" пришёл к ней и стал уговаривать напечататься у них. Но произошло это только после того, как Дашевская выиграла "Книгуру".

И всё-таки, пункт первый:

Самотёк читают.

Многие начинающие авторы убеждены, что нельзя просто так взять и отправить свой текст в издательство. Его либо украдут, либо сразу выбросят в корзину и плюнут сверху.

И то, и другое – неправда.

Красть (если речь идёт о серьёзных издательствах, много лет работающих на рынке) – себе дороже. Автор всегда может отправить себе собственную распечатанную книгу заказным письмом и потом пойти в суд, размахивая этим письмом. Даже один такой суд – это удар по репутации. Не то чтобы издательства ею особенно дорожили, но тут репутация напрямую связана с доходами, а это уже другая история.

Самотёк читают. Меня напечатали в АСТЕ и ЭКСМО именно так: я просто отправляла тексты детективов по электронной почте и звонила через два месяца. ВСЁ.

Пункт второй.

Девяносто девять процентов поступающего самотёка – лютый шлак. Просто лютый. Однажды редактор положил передо мной тридцать повестей, полученных за два дня, и я их прочла. Лучше бы я съела варёную луковицу.

Что из этого вытекает?

Через этот шлак надо пробиться. Попасть в тот один процент, который заинтересует редактора.

Здесь нужно четко понимать: редактор – скорее всего, девушка на низкой зарплате, НИЧЕГО не читающая в свободное от работы время, с литературными вкусами устрицы. Бывают счастливые исключения. Если вы на него попадёте – вам повезло. Но я видела в основном таких. Она пролистает максимум десять страниц вашей книги и бросит её в корзину.

Таким образом, первые десять страниц вашего текста должны быть такими, чтобы девушка с низкой зарплатой ими заинтересовалась.

А в идеале – первые ТРИ.

Как вы это сделаете – решайте сами.

Я подчеркиваю: вам не нужно ориентироваться на литературные вкусы этого редактора. Боже упаси. Ваша задача – миновать этого сонного цербера и выйти на второй уровень квеста: диалог с самим издательством.

Пункт третий:

Две присланные в издательство книги лучше, чем одна, а три книги лучше, чем две.

Издатель, как правило, думает языком цифр. Выражаясь проще: он прикидывает, сможет ли на вас заработать. Серия со сквозными персонажами будет продаваться дольше, чем одна-единственная книга.

Это НЕ ЗНАЧИТ, что я призываю вас писать "Гарри Поттера". Я вообще считаю, что серии – это позор нынешнего отечественного книгоиздательства. Но я советую серьезно отнестись к тому, как вы позиционируете себя в глазах издателя.

"Я тут написала одну книжечку, но вообще-то я работаю агрономом и не знаю, буду ли писать ещё" – это не очень удачный выход.

"Я написала три книги, показываю вам готовые и вычитанные, а вообще-то у меня дома есть ещё пять и задуманы еще десять. Работаю агрономом. Бесконечно черпаю из агрономии новые сюжеты" – это намного, намного лучше.

Только вам нужно помнить: правило десяти страниц относится ко всем книгам, которые вы присылаете. См. пункт второй.

На этом пока всё.
Если у кого-то уже есть опыт общения с издательствами – делитесь. Буду рада уточнениям, дополнениям и поправкам.

И, да: напечататься – не так сложно, как кажется. Это можно сделать разными путями. А вот пробиться к читателю намного сложнее. Но это уже совсем другая история.
монализа

Человек из дома напротив-2

Начало – здесь

3
Сказать, что я изумился, – значит ничего не сказать. Кюветы, фотоувеличитель в углу – совершенно такой, как был у меня, когда в юности я увлекался фотографией и сам печатал снимки; бутылки с реактивами, воронки и мензурки; наконец, светильник с красным фонарем... Я оказался в любительской фотолаборатории.

Но не оборудование поразило меня, а глянцевые листы, приколотые к пробковой доске над столом.

Это были репортажные снимки. Четыре снимка, сделанные не меньше десяти лет назад. Я так уверенно определяю срок, потому что с первого взгляда узнал людей, пойманных камерой.

Артем Матусевич.
Эмиль Осин.
Борька Лобан.
Люба Сенцова.
Мои сокурсники, с которыми я водил дружбу во времена студенчества!

И все они были мертвы.

[читать дальше]
Не на фотографиях, нет. Там, в черно-белой реальности, они были живы и совсем молоды. Третий курс? Четвертый? У Любки короткий ежик на голове: значит, третий. К началу учебного года она побрилась налысо, а любопытствующим и острякам заявляла, что проходит курс химиотерапии. Я бы побоялся шутить такими вещами, но Любке было начхать. Волосы у нее росли быстрее, чем трава по весне, и к концу сентября она уже пользовалась расческой, а те, кто поверил в ее выдумку, плевали ядом ей вслед.

Эмиль был сфотографирован в кафе, Матусевич – за рулем своей «тойоты», насупившийся Борька курил возле факультета, а Сенцова переходила улицу, глядя чуть мимо фотографа. Казалось, еще немного, и насмешливый взгляд упрется в меня, рассматривающего ее спустя восемь лет после того, как нога в черном мартинсе ступила на зебру.
Никого из них не осталось в живых. Я слышал, что Любка ввязалась в пьяную драку, а Осин сломал себе шею, свалившись в неогороженную яму, оставленную строителями. Про Артема толком не знаю – кажется, сердечный приступ. Борька Лобан утонул.

И вот они здесь, передо мной, на стене подвальной комнаты, в доме, где я оказался по чистой случайности.

Этого просто не могло быть.

Я взлетел по лестнице и обежал комнаты, заглядывая под кровати и в шкафы. Кто-то был здесь, в моем коттедже. Кто-то распечатал и повесил фотографии моих покойных приятелей, и произошло это недавно – поверхность двух кювет была еще влажной.

4
Рытвин ответил на мой звонок почти сразу.
– Никита! Рад слышать. Неужели сдал мою халупу? Я надеялся...
– Илья Евгеньевич, – перебил я, – у кого еще есть ключи от вашего дома?
– Э-э-э... Ни у кого! Только у нас с тобой.
– Не может быть! Вспомните, пожалуйста!

Я выдумал потенциальных клиентов, которые пожелали осмотреть подвал, а там неожиданно для всех оказалась лаборатория. О снимках на пробковой доске упоминать не стал.

– Это какая-то глупость, ей-богу, – с искренней, как мне показалось, растерянностью, сказал Рытвин. – Что за лаборатория? Я не фотограф. Ник, ты не бухой ли, часом?
– У кого еще есть ключи? – настойчиво повторил я.

Однако Рытвин стоял на своем. В конце концов он, похоже, решил, что это какой-то розыгрыш, и, благодушно похохатывая, повесил трубку.
А я остался в доме с фотографиями, которым неоткуда было здесь взяться.

У меня не имелось логического объяснения происходящему. Какой-то иррациональный страх мешал вновь спуститься в подвал; я запер верхнюю дверь, за которой начиналась лестница, и в совершенном смятении вернулся в свою обжитую комнату.

Два часа спустя электричка «Москва – Владимир» увозила меня из города. Я ехал к Тане. Моя прекрасная сестра – воплощенное благоразумие, и если кто и мог рассеять этот морок, то лишь она.

5

Вернулся я спустя четыре дня, совершенно успокоившийся. Таня убедила меня, что это недобрый розыгрыш хозяина, который, несомненно, навел обо мне справки, прежде чем передавать ключи от своего дома, и развесил в подвале фотографии, позаимствовав их у кого-нибудь из моих бывших сокурсников. Вряд ли он догадывался, какая участь постигла моих приятелей. Странная жестокая мистификация – только и всего.

Я напомнил сестре про кюветы. Она пожала плечами: должно быть, они были наполнены водой и за несколько месяцев высохли не полностью.

О женщина, оплот здравомыслия! О ясный практический ум! Я вошел в дом, весело насвистывая, как человек, которому сделали прививку от нелепых страхов. Отличный день! Мне даже удалось забежать на ипподром и посмотреть заезд. Бегущие лошади – невероятное зрелище. Именно то, что требовалось, чтобы окончательно прийти в норму.
Не стоило устраивать в подвале мемориал моего студенческого прошлого. Я неторопливо спустился, чтобы забрать снимки.

Распахнулась дверь, вспыхнул свет, и мне бросилось в глаза, что фотографий стало пять.

На пятом снимке был я.

6
Не помню, как швырял вещи в сумку. Мое первое осознанное воспоминание – тяжелый ключ, который подпрыгивает в моем кулаке, точно упрямое живое существо, не желающее лезть в замочную скважину.

В конце концов я просто сунул его в карман. Пусть в этот проклятый дом заходит кто хочет! У меня стучали зубы. Бежать! Бежать к сестре, в гостиницу, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Я вцепился в сумку и кинулся к дороге, но тут за моей спиной приглушенно зазвонил телефон.

Я забыл на столе свой сотовый.

Я стоял и слушал, как он надрывается, – старый телефон с царапинами на корпусе, служивший мне верой и правдой последние пять лет, – и понимал, что без него уходить нельзя. И дело даже не в том, что мне необходимо постоянно быть на связи, нет. Просто это было как... как оставить врагу свой талисман.

Фотографии смеющейся сестры, глупое селфи в кинотеатре, номер Алисы, ее сообщения, которые я так и не стер...
Нельзя все это бросить.

Я поставил сумку на землю, быстро зашел в дом, схватил надрывающийся телефон, увидел незнакомый номер на экране, подумал: «Спамеры, мать их!» – а в следующую секунду меня ударили по голове и я провалился в темноту.
монализа

Новый детектив

Тем временем "Человек из дома напротив" приехал в книжные магазины (крики "ура", "да здравствует" и всеобщее ликование)

Где точно есть:

в Лабиринте
в Читай-городе
на Литресе
(традиционно в предзаказе, будет через месяц)
в Московском доме книги
в книжном магазине "Москва"

А на "Озоне" нет пока. Безобразие.

1

Я знаю, с чего все началось. Камера наезжает, камера берет крупный план: ключ в руке, замочная скважина. Темный дверной проем. Изнутри тянет холодом. Все дома, где давно никто не жил, пахнут одинаково.

Вот он, поворотный момент моей биографии: первое октября.

В этот день я нарушил закон.[читать]
Две спортивные сумки и офисное кресло – с этими пожитками я переехал в коттедж. Больше у меня ничего не было.

Сильнее всего я цеплялся за кресло, хотя, видит Бог, в новом доме хватало стульев и диванов. С первого октября я стал королем, владения мои были необъятны – триста квадратных метров полезной площади! Но я перевез туда свой потертый трон, символ не совсем утерянной власти над самим собой, мое транспортное средство в светлое будущее – на четырех колесиках, из которых одно постоянно заедало. Человека, у которого есть офисное кресло, нельзя назвать совсем уж пропащим.

Сколько дней назад это случилось? Хотелось бы мне знать! Я сижу на полу в незнакомой комнате, на картонке передо мной миска с водой. Рук не чувствую: кажется, связаны. Единственное окно небрежно заклеено малярным скотчем, сверху сквозь узкую полосу пробивается свет.

За дверью кто-то ходит.

Десять минут назад я пытался позвать на помощь, но сумел издать только жалкий писк: «Мама!» – как ребенок, испуганный ночным кошмаром, но знающий, что мать в соседней комнате: она придет, успокоит его и прогонит черных тварей, гнездящихся под кроватью.

Мама давно умерла. Я здесь один, перед железной миской, в которой отражается мое перекошенное лицо. Нет, все началось не первого октября. Раньше.

2
Из съемной квартиры меня выставили. На лестничной клетке, где я притулился, возник откуда-то черный кот с круглой сытой рожей и запрыгнул на подоконник. Так мы и сидели: домашний кот и бездомный я. Будущее представлялось мне заброшенным тоннелем метро, по которому я бреду, пока других пассажиров уносит в выбранном направлении поезд с кондиционером и бесплатным вай-фаем. Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – «Начало Семейной Жизни». За ней «Ипотека» – проскочить бы ее побыстрей! – и «Карьерный Рост» (платформа справа).

А у меня ржавые рельсы и полная неизвестность впереди.

Я погладил кота. И вдруг из темноты мне навстречу выступил в ореоле слабого света Илья Евгеньевич Рытвин.

Рытвин появился в моей жизни чуть меньше года назад. Один из тех людей, которые везде и со всеми ведут себя как со старинными приятелями; эта манера заставляла меня чувствовать себя не в своей тарелке. Он переезжал во Францию, а свой дом в Подмосковье хотел сдать на длительный срок. Ему посоветовали меня – вот и вся история.

Он не назвал рекомендателя. Но я был так счастлив внезапно свалившейся работе, что не стал допытываться. Рытвин вручил мне необходимые документы и отбыл, сообщив напоследок, что не собирается меня контролировать.

Вскоре стало ясно, что радоваться нечему. Двадцать километров от кольцевой; коттеджный поселок; большой одноэтажный дом. Вокруг – ничего. Ни озер, ни леса, ни захудалой речушки: бескрайнее голое поле, а на нем жмутся друг к другу дома, как испуганные дети. Очень странное место! Впрочем, за два года я насмотрелся на странные места, которые люди выбирали себе для жизни.

Но рытвинский дом никому не подходил.
Спустя полгода я мог лишь молиться о том, чтобы пришел дурак с деньгами, которого соблазнили бы двадцатиметровая кухня, три санузла и утепленная мансарда.

Что ж! Мое желание сбылось, хоть и в несколько извращенной форме.
Здравствуйте. Меня зовут Никита Сафонов, я дурак без денег. И я тот человек, который поселился в доме Рытвина.

В чужом доме.

На двадцатиметровой кухне я заваривал «Доширак». Санузлами пользовался поочередно, назначив утренний, дневной и вечерний. Протирал влажной тряпкой единственную полюбившуюся мне вещь, реликтовое чудовище: огромный дисковый ретро-телефон, на вид годов эдак двадцатых, с тяжелой трубкой, напоминавшей шланг для душа, и буквами от А до Л во внутреннем круге. В подвал не спускался до того самого дня, когда...

Но об этом позже.

Утром я пешком шел до станции. Автобус вез меня по пробкам в Москву. Я глазел на желтеющие деревья, на девушек в ярких куртках и размышлял о том, что для неудачника я не так уж плохо устроился. Какая-нибудь работенка да подвернется. Мне требуется не так уж много: перезимовать, подкопить денег и вернуться к нормальной жизни.

Последний год слился в нескончаемый день дохлого сурка. А здесь я наконец-то ожил.

Соседям я хотел представиться сторожем, однако никто не проявил ко мне интереса. Единственный, кто заглядывал в гости, – чей-то полосатый котяра, наглый и ласковый. Он готов был продать восемь жизней из девяти за быстрорастворимую лапшу, и время от времени я угощал его. В благодарность он оставлял на крыльце задушенных мышей.

Если утром ты находишь на перилах бездыханного грызуна, не торопись возмущаться. Подумай о том, что кто-то заботится о тебе.

Лишь одно беспокоило меня – человек из дома напротив.

Двухэтажный дом белел за кованой оградой, вблизи от дороги. Возвращаясь из города, краем глаза я замечал, как кто-то перемещается по первому этажу, явно следуя за мной. Силуэт возникал в одном окне, в другом, в третьем... Я чувствовал на себе внимательный взгляд. Однажды я резко обернулся, и обитатель коттеджа исчез. Он не особенно таился, но и не желал, чтобы я рассмотрел его.

Когда это повторилось на седьмой день, я свернул с дорожки, перемахнул через невысокое ограждение и позвонил в дверь. Мне показалось, внутри слышны приглушенные шаги. Но никто не открыл.

Вечером десятого октября я бессмысленно бродил по комнатам и вдруг решил спуститься в подвал. Зачем? Не могу сказать наверняка. Меня взволновала случайная встреча с давним знакомым, которого я считал умершим, а потом я заскучал и от скуки решил осмотреть свое временное пристанище.

Подвальное помещение оказалось закрыто. Я растерялся. Стоя на освещенной лестнице с бесполезным тяжелым фонарем в руке, я зачем-то постучал по двери и прислушался, словно мне могли ответить изнутри.

Для чего запирать подвал?

Долю секунды я колебался, не повернуться ли мне и не уйти, выкинув из головы железную дверь и то, что за ней скрыто. Поступи я так, моя жизнь сложилась бы иначе, и я не сидел бы сейчас на холодном полу перед миской с водой. Но любопытство пересилило. Я поднялся наверх, обыскал холл и в глубине выдвижного ящика нашел ключ.
Отперев дверь, я постоял, собираясь с духом, и толкнул ее, стараясь казаться уверенным неизвестно перед кем. Студия для съемок порнографических фильмов? Коллекция оружия? Склад героина? Труп? Я принюхался. Пахло только пылью и чем-то химическим, очень знакомым. Я обругал себя идиотом, сообразив, что ни один человек в своем уме не станет сдавать дом с трупом в подвале, разве что у него на редкость специфическое чувство юмора.

Я включил свет и вошел.

(продолжение следует)
Лето

Бумажный занавес, стеклянная корона

Маленький. Чисто ознакомительный, чтобы те, кто ждали Бабкина и Илюшина, понимали, куда тех занесло на этот раз ).

"Когда сильно запахло картошкой-фри, Сергей Бабкин не поверил собственному обонянию. Он искоса глянул на Жору, но телохранитель стоял с непроницаемой физиономией и на посторонние раздражители не реагировал.

А немолодая женщина уже расставляла на столе яства. Гамбургеры, щедро политые кетчупом. Рассыпчатые дольки золотой картошки. Кока-кола в больших бутылках.

Бабкин замигал. Это и есть роскошный ужин, на который Грегорович созвал друзей?

И не просто друзей. Цвет отечественной эстрады. Знаменитостей, чьи лица известны каждому, хоть иногда включающему телевизор.

Collapse )
Лето

(no subject)

Семь утра. Двор занесён снежными барханами, гладкими и свежими, как морские волны. Из живых людей только мы с малюткой пуделем. И вдруг навстречу мне из-за барханов появляется мужчина, навьюченный кожаным портфелем, ранцем, мешком со сменкой и пацанёнком лет семи в комбинезоне до ушей. Прокладывает мальчишке тропу через заносы, пыхтя и обливаясь потом.

Поравнявшись со мной, вытаскивающей захлебнувшегося пуделя за уши из сугроба, поворачивается и скупо роняет:

– Надо было заводить хомячка!

Непроснувшейся мне в голосе его слышится отчетливая горечь.

Портфель! Сменка! Ранец! И пока до школы мелкого доведёшь, сто раз на работу опоздаешь.

– Ваша жена, наверное, была против, – сочувственно отвечаю ему, в этот момент понимая мужика как никто другой в целом мире. Я просто родник, да что там – целый благожелательный ручей прочувствованного сострадания.

И только вернувшись домой и внезапно вспомнив слегка очумелый вид мужика, осознаю, что он-то имел в виду пуделя.
Лето

о причинении добра

У Алины Фаркаш на фейсбуке дивная тема о завуалированно оскорбительных советах из тех, что прячутся под маской комплимента.

Мне подобные давали редко (или, что ещё вероятнее, я их тут же забывала), но два врезались в память крепко.

Первый был даже не совет, а подарок. Моя лучшая подруга на мой день рождения (в четырнадцать лет) подарила мне контурный карандаш. И, вручая его, сияя дружелюбной - искреннейшей! - улыбкой, сказала:
– Мне кажется, он тебе очень подойдёт. У тебя маленькие, глубоко посаженные глазки, их нужно научиться красить правильно, если не хочешь быть... ну, такой.

И она сделала жест рукой, обобщив меня целиком в "ну, такую".

До четырнадцати лет я не очень задумывалась о собственной внешности. У меня были красивые родители, красивый младший брат, красивые дедушка с бабушкой, и мне даже не приходило в самонадеянную голову, что я могу выбиваться из этого стройного ряда миловидных людей.

У меня не имелось причин не доверять словам подруги. К тому же сама подруга была красавица: белокурая, голубоглазая, с ямочками на щеках, и это, конечно, придавало дополнительный вес её словам.

Этим весом меня придавило как бетонной плитой.

Я так поразилась открытию о моём уродстве, что замолчала дня на три. Перестала выдавать эмоции и информацию в окружающий мир. Я была занята. Предстояло хорошенько осмыслить новую себя в этом большом мире, и я осмысливала. Что вообще делают девочки, у которых маленькие глубоко посаженные глазки? Можно ли им громко смеяться? Разрешено ли им болтать ерунду? Невзначай хлопать симпатичных одноклассников по плечу? Носить красное?

По вечерам я стала рассматривать себя перед зеркалом и, конечно, с каждым разом убеждалась, что подруга абсолютно права. Маленькие. Глубоко посаженные. И нос огромный. И щёки тоже - вон, уныло висят слева и справа. Рот вообще невнятный, непонятно, как им разговаривать. Более-менее удовлетворить могли только уши, но их, к несчастью, закрывали волосы. Я немедленно собрала волосы в хвост, чтобы хоть в чём-то на моем лице мог отдохнуть взгляд постороннего человека, измученного прочими уродствами. Я начинала жалеть, что уши нельзя пересадить куда-нибудь ближе к центру, чтобы в глаза бросались именно они, а не все остальное.

За какие-то сутки я проделала путь от самоуверенного залюбленного подростка до гибрида горлума с квазимодо, которому предстояло мыкаться по пещерам, до конца дней жрать сырую рыбу и не показываться на свет божий.

К концу третьего дня мама села возле моей кровати перед сном и спросила, что случилось. Выглядела она такой серьезной, что я осознала: отмолчаться не выйдет. Придется нанести маме этот удар: сообщить, что у неё вырос уродливый ребенок. Ничего, в наличии есть ещё один, пускай утешается им.

Я и сообщила.

[что было дальше]

Надо сказать, у моей мамы чудесный звонкий смех. Поэтому когда она издала невнятное хрюканье, я не поняла, что это значит. Хрюканье повторилось. Мне стало ясно, что всё-таки второго ребенка для утешения недостаточно, им с папой придется рожать третьего и молиться, чтобы он не вырос похожим на старшую дочь. Мама сложилась пополам, выползла из комнаты, не переставая хрюкать, что-то пробулькала снаружи, и через некоторое время в комнату зашел папа.

Он очень внимательно посмотрел на меня, а потом крикнул:
- Не нашёл я у неё никаких глазок! Видимо, они слишком маленькие! Или слишком глубоко посажены! Иди и покажи мне, где они.

В комнату вползла мама, держась за косяк. Она была красная и в слезах, она задыхалась от смеха и не могла ничего сказать.

Я посмотрела на них обоих и начала смеяться. Смехом всё моё глупое горе смыло, как ручьём. Тяжкий морок, три дня глубочайшей мучительной тоски, когда я сама не понимала, что со мной творится – всё растаяло в одну секунду.

(Однако когда моя подруга, которая обычно по выходным ходила с нашей семьей гулять в парк, пришла в следующее воскресенье, мой папа, добрейший папа, весёлый папа, радующийся любым моим друзьям, очень твердо сказал, что сегодня мы хотим провести время в семейном кругу. Я очень сердилась тогда на него, поскольку была уверена, что моя подруга не желала обидеть меня. Но папа был непреклонен: с этого дня мы проводим выходные без Оли. И он не изменил своего решения).

А второй случай произошел в школе. Учительница истории, болтливая дама лет сорока, твердящая нам "я ваш лучший друг" и загадочно подмигивающая при этом, отозвала меня после урока и доверительно сказала:
- Милая, этот свитер тебе очень идёт. Но всё же такие запястья надо прикрывать.

У свитера были модные тогда рукава "три четверти", а у меня были (и остались) довольно тощие запястья. Очевидно, совмещённые вместе, они сложились в картину, оскорбившую взор нашей славной учительницы.

Я кивнула, ошеломлённая тем, на какую фигню обращают внимание мои учителя, и с тех пор носила в школу свитера с рукавами, доходящими чуть ли не до кончиков пальцев. Эта привычка осталась у меня и по сию пору.

А вот карандашом краситься я так и не научилась.
Лето

(no subject)

Однажды я была довольно несчастна, и мне предстояло брать интервью у относительно известной в нашем городе женщины. Так получилось, в общем, случайно. Это было время, когда все мои дни стали бэушные, застиранные, как плацкартная простыня, и нужно было мучительно проживать их раз за разом - какой-то ограниченный набор дней, например, "неделька". Я помнила умом, но не чувствами, что существовало время, когда каждый день был новый - подумать только, новый. Свеженький, с иголочки, не пользованный. Но мне таких дней больше не выпадало.

Был март, затасканный до черных дыр на снегу. Я шла на интервью вместо другого человека и отчетливо чувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет. У меня в руках был список вопросов, первые пять я выучила наизусть. Я теребила этот лист в пальцах так долго, что протерла в нем дыры.

Я вошла в очень чистый подъезд, стащила шапку, размотала шарф. За мной остались лужи на полу. И в лифте натекло. И в коридоре. Я представила, что сейчас вытеку - и все, с концами. Будет грязная сопливая лужа, потом ее вытрут. Ну и славно.

Дверь открыла женщина, с которой мне предстояло беседовать.

[Spoiler (click to open)]


- Что у вас с лицом? - хмуро спросила она, не здороваясь.

Этот вопрос внезапно выбил меня из колеи. Я смотрела на нее и не знала, что отвечать. Вообще-то я привела себя в порядок перед тем, как выйти из дома. Я даже репетировала улыбку, и получалось, по-моему, убедительно. Но вот человек, который видит меня впервые, сходу определяет, что дела мои плохи. Вряд ли она настолько проницательна. Значит, дело во мне.

Надо было как-то оправдаться.

- День выдался тяжелый, - сказала я, сделав над собой усилие. Часы где-то в глубине квартиры прокуковали десять утра. У меня не день выдался тяжелый, а год, но новость о том, что это явственно отражается на моем прекрасном молодом лице, ввергла меня в панику. Как если бы я весь этот год проходила с табличкой «подайте на домики для бездомных поросят». Эмоциональная побирушка. Я вдруг начала понимать необъяснимую мягкость в отношении ко мне некоторых коллег.

- Вы что, сейчас заплачете? - подозрительно спросила женщина.

Я помотала головой и выпрямила спину. «В любой непонятной ситуации выпрямляй спину», - говорила бабушка, не совсем так, но близко.

- Ну я же вижу, - сердито сказала женщина. - Что вы мне подбородок-то выпячиваете? Господи, да что вы все какие нервные, молодежь! Ничего же страшного не случилось! Сколько вы так ходите - пару часов?

Пару часов?

- Не вздумайте реветь! - предупредила она. - Выставлю!

Я сползла на пол и заревела. И по сию пору этот факт является одним из самых позорных в моей биографии. Я рыдала в квартире незнакомого человека, хотя одним из негласных правил нашей семьи был категорический запрет на слезы при посторонних. Мы не плакали в больнице, не плакали на похоронах, я не плакала, когда мыла чужих старух, вытаскивая их с нянечкой из палаты - опухших, полуживых, дурно пахнущих - чтобы мне разрешили помыть мою собственную. Бабушка волновалась, спрашивала, когда придет муж. Я не плакала. «Держи спину». Дедушка скоро вернется, повернись-ка, вот здесь не намылили.

Женщина выругалась довольно грубо и ушла. Потом в меня что-то вливали почти силой, что-то презрительно говорили о несчастной любви, какая несчастная любовь, что за глупости, я всегда была счастлива, меня всегда любили, но это в какой-то момент оказалось не важно.

- Встаньте, - брезгливо сказала женщина, когда прошло очень много времени. - Отдайте стакан. Да отдайте же, что вы вцепились! Идите в ванную! Умойтесь! И прекратите дрожать.

Она подняла меня и подтолкнула в спину. Я обнаружила, что иду в одних носках. И без куртки. Когда она успела снять с меня ботинки и куртку, я совершенно не понимала. Коридор был длинный, шагов десять, и меня шатало так, что я передвигалась от стены к стене красивым зигзагом.

- Если упадете, поднимать не буду! - предупредили сзади. - Я вам не нанималась.

Я просипела, что не упаду. Это была правда. Впервые за долгое время я чувствовала свое тело. Эта женщина имела полное право ни о чем меня не спрашивать, сделать вид, что все в порядке, что к ней каждое утро заходят девушки со скомканными лицами, но она спросила, и я расценила это как участие. Почему-то именно от человека, о котором ходила слава существа недоброго и весьма нетерпимого, это участие было очень значимо.

К шестому шагу я прямо-таки окрепла. У меня вдруг свело живот от голода, я жутко захотела есть. Если попросить у нее кусок хлеба, подумала я, она не откажет.

Я открыла дверь в ванную комнату, внутри уже горел свет, и в зеркале увидела свою распухшую физиономию, зверски перепачканную чернилами.

Сначала я даже не поняла, что это. Потом вспомнила: вопросы для интервью! Записанные жирной шариковой ручкой. Размокшие под снегом. Оставившие следы на пальцах, которыми я провела по лицу, разматывая шарф.

Она спросила, что у меня с лицом, потому что к ней явилась замарашка. Вот и всё.

- Вы что, опять рыдаете? - возмутились из-за двери.

Я сквозь икоту выдавила, что нет.

Не было никакого участия. Меня никто не жалел, не считал нужным проявить заботу. Она просто выразила недовольство тем фактом, что к ней прислали чумазую девицу.

Если доброта подняла меня на ноги, то отсутствие доброты прочно утвердило в этом положении. Парадоксально, но факт. Никогда не знаешь, что тебя добьет, а что наоборот. Я отмыла лицо и вышла из ванной.

- Куртка ваша там! - она ткнула, где именно.
- Интервью, - сказала я.
Она засмеялась.
- Интервью, - повторила я. - Без него не уйду.

Десять минут мы препирались. Возможно, если бы я попросила смиренно, она бы согласилась. Но я бодалась с ней как последняя овца, я мотала головой, била копытом и блеяла довольно твердо, что она должна ответить на вопросы, что мы договаривались, не имеете права, подведете людей. В конце концов я ей надоела.

- А ведь вы мне вначале показались милой! - осуждающе заметила она.

У меня забурчало в животе. Мной овладело какое-то бесшабашное состояние, когда не то что море по колено, но и горы по локоть.
- У вас хлеб есть?
- Что? Хлеб? При чем здесь хлеб?
- Есть или нет?
- Я не ем хлеба!
- Тогда суп! - брякнула я.

Разумеется, меня выставили. Но чем больше она злилась, тем тверже я вставала на ноги. К концу разговора я смеялась. Первый раз за много времени, если не считать истеричного хрюканья в ванной.

- Вы наглая! - сказала она мне напоследок.

Я ухмыльнулась. Я так долго не знала, какая я, так долго вместо меня ходил кто-то, состоявший из горя, страха и усталости, что малейшая определенность радовала. Значит, наглая, но поначалу милая. Уже что-то. Из этого можно было выращивать себя заново.

Но когда я уже спускалась по лестнице, она крикнула сверху:

- Что у вас случилось?

У меня умер дедушка, - сказала я, задрав голову, - а бабушка так сильно любила его, что сошла с ума, в буквальном смысле. Она прожила еще целый год, это очень много, мы сами чуть с ума не сошли, нет, пожалуй, все-таки сошли немного, у нас очень сильны семейные связи, мы тесно привязаны друг к другу. Ее забрали в больницу, там было невыносимо, я оказалась не готова к тому, что увидела, я никогда не знала, что люди могут жить и умирать так ужасно, мне совсем мало лет, я просто дурочка, я ничего не умею, кроме как держать спину, и даже это, как выяснилось, не очень успешно.

Я ничего не сказала ей, конечно.

- За интервью зайдете завтра, - крикнула она. - Пусть пришлют другого, не вас. А вы - идиотка.

Значит, милая, наглая и идиотка.

Довольно много лет уже прошло. Во мне, кажется, мало что изменилось, разве что наглость закончилась. Женщина еще жива, она глубокая старуха с плохим характером.

Когда-то я вспоминала ее каждый день со смешанным чувством благодарности и стыда. Потом все реже. Потом благодарность ушла, остался только стыд. Потом стало наоборот.

А потом я её забыла. Когда дни опять начались новые, каждый день - новый.
Лето

Чани - продолжение

Начало - здесь: http://eilin-o-connor.livejournal.com/106237.html

*                       *                           *

Племя занималось своими делами. Если бы не тихий утробный гул, можно было бы подумать, что человека вообще никто не заметил. Однако глава поднялся со своего высокого настила из веток (на взгляд Сандора, ужасно неудобного) и спрыгнул вниз.

Ритуал приветствия был Сандору недоступен: при всем желании, заставить свою щетину на щеках покраснеть он не мог. Поэтому врач присел на корточки, чтобы быть ниже вождя, и вопросительно сказал:

- Чани?

- Чани! - утвердительно откликнулся вождь и опустился на землю рядом с ним.

Приветствие принято. Можно переходить к делу.

Сандор прокашлялся.

- Чани были давно, - старательно выговорил он. - Чани начались однажды. Как это случилось?

- Ты слышал (на самом деле вождь употребил другое слово, одновременно передававшее звук, с которым болото всасывает упавший в него предмет).

- Я слышал, - согласился Сандор (кажется, хлюп вышел не очень убедительно, но в данном случае это не мешало развитию разговора). - Но я могу - (звук хлюпа) - много-много раз.

Вождь задумался. Или не задумался, а просто утратил интерес к разговору. Или ему пришла в голову мысль, как можно поинтереснее прикончить незваного гостя. Черт их разберет, этих медведей с их непроницаемыми физиономиями!

Но щеки розовый оттенок не меняли, и это уже было неплохо.

- Я скажу. - Чани нарушил тишину тогда, когда Сандор уже решил, что разговора не получится.

Collapse )
Лето

* * *

Приснилось, что я участвую во всемирном конкурсе хокку. Стою в центре колоссального белого колизея, его невозможно охватить взглядом, от меня разбегаются вверх и ввысь ряды зрителей-слушателей, все в белых не то хитонах, не то чем-то похожем, я не вижу лиц, они сливаются друг с другом - здесь многотысячная толпа. Подо мной начинает подниматься вверх платформа - сейчас моя очередь выступать.

Меня возносит на середину этого громадного театра. Воцаряется полная, абсолютная тишина.
У меня нет ни микрофонов, ни других усилителей - ничего. Я просто стою в центре небольшого прямоугольника, мои одежды так же белы и обезличены, как и у прочих.

Я начинаю читать свое стихотворение, и в этот момент у меня включается понимание.

Я знаю, какой смысл улавливает каждый слушатель в моей строке. Я как будто слышу их мысли, как если бы кто-то в моей голове произносил подстрочник к каждому слову. Я читаю ровно, спокойно, и мой голос накрывает этот огромный зал.

"Прорастил лето", - произношу я.

И - подтекстом - понимаю, что из этих двух слов всем сразу ясно, о ком идет речь. Я повествую о себе самом, о волшебнике, одном из тех, что умеют выращивать лето с осенью, ветер с дождем и моря с озерами. В этом нет ничего особенного, у меня вполне обыденная профессия, хотя и уважаемая. Я способен вырастить лес и двинуть рощу деревьев на север, я поднимаю из морских глубин горы и веду облака туда, куда мне нужно.

"но чтобы не выше грибов"

Это означает, что лето получилось недолгое и невыразительное, в нем не было ничего интересного и запоминающегося, оно совсем низенькое. Я-волшебник сделал это потому, что мне было твердо известно: если родившееся лето получится огромным, я умру. Это будет мое последнее волшебство. Я не хочу умирать, поэтому выращиваю лето без ярких радостей, без долгих купаний, без влюбленностей, без жары и страшных гроз, без рыбалок, с которых приносят тяжеленных сомов, без бега босиком по пыли, без особых воспоминаний для тех, кто проживет со мной это лето.

"к утру глянь - равняется с дубом"

Когда я проснулся и взглянул на дело своих рук, то увидел, что мое намерение не сбылось. Лето выросло не просто огромным, а таким, каким оно почти никогда не выпадает - летом полного счастья. Яблоки зрели, сливы светились, дети запомнят этот год как самый счастливый год детства, взрослые будут улыбаться по-другому, когда станут рассматривать фотографии этого пророщенного мною лета. Я знаю - и каждый из тысяч слушателей в этом зале знает, что я сделал нечто удивительное, небывалое. Но теперь меня ждет смерть.

"я синее с синим надену".

Густо-синий цвет в моей традиции - это цвет такого глубокого торжества, которое может выпасть человеку лишь раз в жизни. Светло-синий - цвет скорби и прощания. Моя последняя строка говорит каждому, что я с поднятой головой принимаю смерть, потому что совершил прекрасное волшебство, и я отпускаю дело рук своих и ухожу сам. Я подвожу итог, радуясь собственной смерти, потому что лишь такой ценой у меня смогло получиться величайшее дело моей жизни.

Хокку окончено, я замолкаю. Проходит не больше двух секунд - и зал взрывается таким криком, что меня едва не сносит с моей платформы. На гигантском экране над моей головой вспыхивают иероглифы, и я понимаю, что только что стал победителем. Я сочинил стихотворение невероятной красоты и мощи.


Проснулась настолько ошеломленная, что даже про айфон забыла, какой айфон, боже мой, когда я победила, победила!