Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Лето

(no subject)

Семь утра. Двор занесён снежными барханами, гладкими и свежими, как морские волны. Из живых людей только мы с малюткой пуделем. И вдруг навстречу мне из-за барханов появляется мужчина, навьюченный кожаным портфелем, ранцем, мешком со сменкой и пацанёнком лет семи в комбинезоне до ушей. Прокладывает мальчишке тропу через заносы, пыхтя и обливаясь потом.

Поравнявшись со мной, вытаскивающей захлебнувшегося пуделя за уши из сугроба, поворачивается и скупо роняет:

– Надо было заводить хомячка!

Непроснувшейся мне в голосе его слышится отчетливая горечь.

Портфель! Сменка! Ранец! И пока до школы мелкого доведёшь, сто раз на работу опоздаешь.

– Ваша жена, наверное, была против, – сочувственно отвечаю ему, в этот момент понимая мужика как никто другой в целом мире. Я просто родник, да что там – целый благожелательный ручей прочувствованного сострадания.

И только вернувшись домой и внезапно вспомнив слегка очумелый вид мужика, осознаю, что он-то имел в виду пуделя.
Лето

о причинении добра

У Алины Фаркаш на фейсбуке дивная тема о завуалированно оскорбительных советах из тех, что прячутся под маской комплимента.

Мне подобные давали редко (или, что ещё вероятнее, я их тут же забывала), но два врезались в память крепко.

Первый был даже не совет, а подарок. Моя лучшая подруга на мой день рождения (в четырнадцать лет) подарила мне контурный карандаш. И, вручая его, сияя дружелюбной - искреннейшей! - улыбкой, сказала:
– Мне кажется, он тебе очень подойдёт. У тебя маленькие, глубоко посаженные глазки, их нужно научиться красить правильно, если не хочешь быть... ну, такой.

И она сделала жест рукой, обобщив меня целиком в "ну, такую".

До четырнадцати лет я не очень задумывалась о собственной внешности. У меня были красивые родители, красивый младший брат, красивые дедушка с бабушкой, и мне даже не приходило в самонадеянную голову, что я могу выбиваться из этого стройного ряда миловидных людей.

У меня не имелось причин не доверять словам подруги. К тому же сама подруга была красавица: белокурая, голубоглазая, с ямочками на щеках, и это, конечно, придавало дополнительный вес её словам.

Этим весом меня придавило как бетонной плитой.

Я так поразилась открытию о моём уродстве, что замолчала дня на три. Перестала выдавать эмоции и информацию в окружающий мир. Я была занята. Предстояло хорошенько осмыслить новую себя в этом большом мире, и я осмысливала. Что вообще делают девочки, у которых маленькие глубоко посаженные глазки? Можно ли им громко смеяться? Разрешено ли им болтать ерунду? Невзначай хлопать симпатичных одноклассников по плечу? Носить красное?

По вечерам я стала рассматривать себя перед зеркалом и, конечно, с каждым разом убеждалась, что подруга абсолютно права. Маленькие. Глубоко посаженные. И нос огромный. И щёки тоже - вон, уныло висят слева и справа. Рот вообще невнятный, непонятно, как им разговаривать. Более-менее удовлетворить могли только уши, но их, к несчастью, закрывали волосы. Я немедленно собрала волосы в хвост, чтобы хоть в чём-то на моем лице мог отдохнуть взгляд постороннего человека, измученного прочими уродствами. Я начинала жалеть, что уши нельзя пересадить куда-нибудь ближе к центру, чтобы в глаза бросались именно они, а не все остальное.

За какие-то сутки я проделала путь от самоуверенного залюбленного подростка до гибрида горлума с квазимодо, которому предстояло мыкаться по пещерам, до конца дней жрать сырую рыбу и не показываться на свет божий.

К концу третьего дня мама села возле моей кровати перед сном и спросила, что случилось. Выглядела она такой серьезной, что я осознала: отмолчаться не выйдет. Придется нанести маме этот удар: сообщить, что у неё вырос уродливый ребенок. Ничего, в наличии есть ещё один, пускай утешается им.

Я и сообщила.

[что было дальше]

Надо сказать, у моей мамы чудесный звонкий смех. Поэтому когда она издала невнятное хрюканье, я не поняла, что это значит. Хрюканье повторилось. Мне стало ясно, что всё-таки второго ребенка для утешения недостаточно, им с папой придется рожать третьего и молиться, чтобы он не вырос похожим на старшую дочь. Мама сложилась пополам, выползла из комнаты, не переставая хрюкать, что-то пробулькала снаружи, и через некоторое время в комнату зашел папа.

Он очень внимательно посмотрел на меня, а потом крикнул:
- Не нашёл я у неё никаких глазок! Видимо, они слишком маленькие! Или слишком глубоко посажены! Иди и покажи мне, где они.

В комнату вползла мама, держась за косяк. Она была красная и в слезах, она задыхалась от смеха и не могла ничего сказать.

Я посмотрела на них обоих и начала смеяться. Смехом всё моё глупое горе смыло, как ручьём. Тяжкий морок, три дня глубочайшей мучительной тоски, когда я сама не понимала, что со мной творится – всё растаяло в одну секунду.

(Однако когда моя подруга, которая обычно по выходным ходила с нашей семьей гулять в парк, пришла в следующее воскресенье, мой папа, добрейший папа, весёлый папа, радующийся любым моим друзьям, очень твердо сказал, что сегодня мы хотим провести время в семейном кругу. Я очень сердилась тогда на него, поскольку была уверена, что моя подруга не желала обидеть меня. Но папа был непреклонен: с этого дня мы проводим выходные без Оли. И он не изменил своего решения).

А второй случай произошел в школе. Учительница истории, болтливая дама лет сорока, твердящая нам "я ваш лучший друг" и загадочно подмигивающая при этом, отозвала меня после урока и доверительно сказала:
- Милая, этот свитер тебе очень идёт. Но всё же такие запястья надо прикрывать.

У свитера были модные тогда рукава "три четверти", а у меня были (и остались) довольно тощие запястья. Очевидно, совмещённые вместе, они сложились в картину, оскорбившую взор нашей славной учительницы.

Я кивнула, ошеломлённая тем, на какую фигню обращают внимание мои учителя, и с тех пор носила в школу свитера с рукавами, доходящими чуть ли не до кончиков пальцев. Эта привычка осталась у меня и по сию пору.

А вот карандашом краситься я так и не научилась.
Лето

(no subject)

Однажды я была довольно несчастна, и мне предстояло брать интервью у относительно известной в нашем городе женщины. Так получилось, в общем, случайно. Это было время, когда все мои дни стали бэушные, застиранные, как плацкартная простыня, и нужно было мучительно проживать их раз за разом - какой-то ограниченный набор дней, например, "неделька". Я помнила умом, но не чувствами, что существовало время, когда каждый день был новый - подумать только, новый. Свеженький, с иголочки, не пользованный. Но мне таких дней больше не выпадало.

Был март, затасканный до черных дыр на снегу. Я шла на интервью вместо другого человека и отчетливо чувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет. У меня в руках был список вопросов, первые пять я выучила наизусть. Я теребила этот лист в пальцах так долго, что протерла в нем дыры.

Я вошла в очень чистый подъезд, стащила шапку, размотала шарф. За мной остались лужи на полу. И в лифте натекло. И в коридоре. Я представила, что сейчас вытеку - и все, с концами. Будет грязная сопливая лужа, потом ее вытрут. Ну и славно.

Дверь открыла женщина, с которой мне предстояло беседовать.

[Spoiler (click to open)]


- Что у вас с лицом? - хмуро спросила она, не здороваясь.

Этот вопрос внезапно выбил меня из колеи. Я смотрела на нее и не знала, что отвечать. Вообще-то я привела себя в порядок перед тем, как выйти из дома. Я даже репетировала улыбку, и получалось, по-моему, убедительно. Но вот человек, который видит меня впервые, сходу определяет, что дела мои плохи. Вряд ли она настолько проницательна. Значит, дело во мне.

Надо было как-то оправдаться.

- День выдался тяжелый, - сказала я, сделав над собой усилие. Часы где-то в глубине квартиры прокуковали десять утра. У меня не день выдался тяжелый, а год, но новость о том, что это явственно отражается на моем прекрасном молодом лице, ввергла меня в панику. Как если бы я весь этот год проходила с табличкой «подайте на домики для бездомных поросят». Эмоциональная побирушка. Я вдруг начала понимать необъяснимую мягкость в отношении ко мне некоторых коллег.

- Вы что, сейчас заплачете? - подозрительно спросила женщина.

Я помотала головой и выпрямила спину. «В любой непонятной ситуации выпрямляй спину», - говорила бабушка, не совсем так, но близко.

- Ну я же вижу, - сердито сказала женщина. - Что вы мне подбородок-то выпячиваете? Господи, да что вы все какие нервные, молодежь! Ничего же страшного не случилось! Сколько вы так ходите - пару часов?

Пару часов?

- Не вздумайте реветь! - предупредила она. - Выставлю!

Я сползла на пол и заревела. И по сию пору этот факт является одним из самых позорных в моей биографии. Я рыдала в квартире незнакомого человека, хотя одним из негласных правил нашей семьи был категорический запрет на слезы при посторонних. Мы не плакали в больнице, не плакали на похоронах, я не плакала, когда мыла чужих старух, вытаскивая их с нянечкой из палаты - опухших, полуживых, дурно пахнущих - чтобы мне разрешили помыть мою собственную. Бабушка волновалась, спрашивала, когда придет муж. Я не плакала. «Держи спину». Дедушка скоро вернется, повернись-ка, вот здесь не намылили.

Женщина выругалась довольно грубо и ушла. Потом в меня что-то вливали почти силой, что-то презрительно говорили о несчастной любви, какая несчастная любовь, что за глупости, я всегда была счастлива, меня всегда любили, но это в какой-то момент оказалось не важно.

- Встаньте, - брезгливо сказала женщина, когда прошло очень много времени. - Отдайте стакан. Да отдайте же, что вы вцепились! Идите в ванную! Умойтесь! И прекратите дрожать.

Она подняла меня и подтолкнула в спину. Я обнаружила, что иду в одних носках. И без куртки. Когда она успела снять с меня ботинки и куртку, я совершенно не понимала. Коридор был длинный, шагов десять, и меня шатало так, что я передвигалась от стены к стене красивым зигзагом.

- Если упадете, поднимать не буду! - предупредили сзади. - Я вам не нанималась.

Я просипела, что не упаду. Это была правда. Впервые за долгое время я чувствовала свое тело. Эта женщина имела полное право ни о чем меня не спрашивать, сделать вид, что все в порядке, что к ней каждое утро заходят девушки со скомканными лицами, но она спросила, и я расценила это как участие. Почему-то именно от человека, о котором ходила слава существа недоброго и весьма нетерпимого, это участие было очень значимо.

К шестому шагу я прямо-таки окрепла. У меня вдруг свело живот от голода, я жутко захотела есть. Если попросить у нее кусок хлеба, подумала я, она не откажет.

Я открыла дверь в ванную комнату, внутри уже горел свет, и в зеркале увидела свою распухшую физиономию, зверски перепачканную чернилами.

Сначала я даже не поняла, что это. Потом вспомнила: вопросы для интервью! Записанные жирной шариковой ручкой. Размокшие под снегом. Оставившие следы на пальцах, которыми я провела по лицу, разматывая шарф.

Она спросила, что у меня с лицом, потому что к ней явилась замарашка. Вот и всё.

- Вы что, опять рыдаете? - возмутились из-за двери.

Я сквозь икоту выдавила, что нет.

Не было никакого участия. Меня никто не жалел, не считал нужным проявить заботу. Она просто выразила недовольство тем фактом, что к ней прислали чумазую девицу.

Если доброта подняла меня на ноги, то отсутствие доброты прочно утвердило в этом положении. Парадоксально, но факт. Никогда не знаешь, что тебя добьет, а что наоборот. Я отмыла лицо и вышла из ванной.

- Куртка ваша там! - она ткнула, где именно.
- Интервью, - сказала я.
Она засмеялась.
- Интервью, - повторила я. - Без него не уйду.

Десять минут мы препирались. Возможно, если бы я попросила смиренно, она бы согласилась. Но я бодалась с ней как последняя овца, я мотала головой, била копытом и блеяла довольно твердо, что она должна ответить на вопросы, что мы договаривались, не имеете права, подведете людей. В конце концов я ей надоела.

- А ведь вы мне вначале показались милой! - осуждающе заметила она.

У меня забурчало в животе. Мной овладело какое-то бесшабашное состояние, когда не то что море по колено, но и горы по локоть.
- У вас хлеб есть?
- Что? Хлеб? При чем здесь хлеб?
- Есть или нет?
- Я не ем хлеба!
- Тогда суп! - брякнула я.

Разумеется, меня выставили. Но чем больше она злилась, тем тверже я вставала на ноги. К концу разговора я смеялась. Первый раз за много времени, если не считать истеричного хрюканья в ванной.

- Вы наглая! - сказала она мне напоследок.

Я ухмыльнулась. Я так долго не знала, какая я, так долго вместо меня ходил кто-то, состоявший из горя, страха и усталости, что малейшая определенность радовала. Значит, наглая, но поначалу милая. Уже что-то. Из этого можно было выращивать себя заново.

Но когда я уже спускалась по лестнице, она крикнула сверху:

- Что у вас случилось?

У меня умер дедушка, - сказала я, задрав голову, - а бабушка так сильно любила его, что сошла с ума, в буквальном смысле. Она прожила еще целый год, это очень много, мы сами чуть с ума не сошли, нет, пожалуй, все-таки сошли немного, у нас очень сильны семейные связи, мы тесно привязаны друг к другу. Ее забрали в больницу, там было невыносимо, я оказалась не готова к тому, что увидела, я никогда не знала, что люди могут жить и умирать так ужасно, мне совсем мало лет, я просто дурочка, я ничего не умею, кроме как держать спину, и даже это, как выяснилось, не очень успешно.

Я ничего не сказала ей, конечно.

- За интервью зайдете завтра, - крикнула она. - Пусть пришлют другого, не вас. А вы - идиотка.

Значит, милая, наглая и идиотка.

Довольно много лет уже прошло. Во мне, кажется, мало что изменилось, разве что наглость закончилась. Женщина еще жива, она глубокая старуха с плохим характером.

Когда-то я вспоминала ее каждый день со смешанным чувством благодарности и стыда. Потом все реже. Потом благодарность ушла, остался только стыд. Потом стало наоборот.

А потом я её забыла. Когда дни опять начались новые, каждый день - новый.
Лето

Чани - продолжение

Начало - здесь: http://eilin-o-connor.livejournal.com/106237.html

*                       *                           *

Племя занималось своими делами. Если бы не тихий утробный гул, можно было бы подумать, что человека вообще никто не заметил. Однако глава поднялся со своего высокого настила из веток (на взгляд Сандора, ужасно неудобного) и спрыгнул вниз.

Ритуал приветствия был Сандору недоступен: при всем желании, заставить свою щетину на щеках покраснеть он не мог. Поэтому врач присел на корточки, чтобы быть ниже вождя, и вопросительно сказал:

- Чани?

- Чани! - утвердительно откликнулся вождь и опустился на землю рядом с ним.

Приветствие принято. Можно переходить к делу.

Сандор прокашлялся.

- Чани были давно, - старательно выговорил он. - Чани начались однажды. Как это случилось?

- Ты слышал (на самом деле вождь употребил другое слово, одновременно передававшее звук, с которым болото всасывает упавший в него предмет).

- Я слышал, - согласился Сандор (кажется, хлюп вышел не очень убедительно, но в данном случае это не мешало развитию разговора). - Но я могу - (звук хлюпа) - много-много раз.

Вождь задумался. Или не задумался, а просто утратил интерес к разговору. Или ему пришла в голову мысль, как можно поинтереснее прикончить незваного гостя. Черт их разберет, этих медведей с их непроницаемыми физиономиями!

Но щеки розовый оттенок не меняли, и это уже было неплохо.

- Я скажу. - Чани нарушил тишину тогда, когда Сандор уже решил, что разговора не получится.

Collapse )
Лето

Нежные листья, ядовитые корни - 4

Продолжение.
Первая часть: тут
Вторая: здесь
Третья: здесь
* * *

Уже на подъезде к отелю колеса зацепили лед в широкой колее и машину повело так, что Маша от испуга схватилась за спинку переднего сиденья.

- Да что ж такое-то... - сквозь зубы пробормотал водитель.

Зима, мысленно ответила ему Маша, всего лишь зима. Это безжалостное время года начиналось для нее в ноябре и заканчивалось - не всегда, но как правило - в марте.

Такси черепашьим ходом доползло до отеля. Маша захлопнула за собой дверцу, глубоко вздохнула - и беззвучно засмеялась.

В начале апреля внезапно появляется воздух, которым можно дышать.

После зимы, забивающей черным снегом нос, горло и голову.

После зимы, острым холодом прокалывающей щеки, раскатывающей издевательский гололед под ногами. После зимы, лишающей тебя равновесия. И тепла. И жизни.

В небе изредка приоткрываются окна, и оттуда веет синевой. Как будто кто-то большой взял тебя на ладонь, нахохлившегося, жалкого, и отогревает теплым голубым дыханием.

Маша проводила взглядом отъезжающее такси. В плотно утрамбованном слое облаков над «Тихой заводью» кто-то насверлил лунок, и сквозь них виднелось небо, чистое и прозрачное, как озерная вода.

Пахло известкой и мелко порезанным огурцом. Из фонтана выпрыгивал дельфин с отбитым носом, целясь в небо.

Какое спокойное тихое место, подумала Маша, и вдруг заметилаCollapse )
Лето

он сказал "поехали"

НЕЖНЫЕ ЛИСТЬЯ, ЯДОВИТЫЕ КОРНИ

*             *              *
Не могу поверить! Она все-таки меня убила.

Я никогда не считала ее бесхарактерной. Видит бог, она способна на сильные поступки. Но - убийство?!

Глупо. Ужасно глупо! Расследование, шумиха, полиция... Любопытно, как она станет выкручиваться? Запаникует? Начнет визжать? Поранит себя, надеясь сымитировать драку?

Однако женщина, прикончившая меня минуту назад, выглядит на удивление спокойной. Первое, что она делает -

Collapse )
Лето

про сон

Наслушавшись вчера пугающих разговоров, ночью увидела себя во сне на Птичьем рынке. Я покупала там ротвейлера: на развес, двадцать стаканов. Собаки у продавщицы, невнятной женщины без возраста и лица, колыхались в чанах. Кое-кого можно было приобрести не целиком, а скажем, половину, но вот именно ротвейлера надо было выбрать из чана всего - это я просто знала. И еще знала, что муж не обрадуется моей покупке, мне заранее было не по себе, но и не купить почему-то никак не могла.

Мне отлили в прочный пакет двадцать стаканов черной шерстяной жидкости, в которой пару раз крутанулся, прилипая к целлофану, круглый шарик глаза (это выглядело неприятно). Я уже крепко зажала горловину пакета и собиралась идти домой (неся ротвейлера целиком, как владельцы аквариумов несут золотую рыбку в прозрачной воде), как продавщица меня окликнула. Я обернулась: она протягивала мне в мерном стакане какую-то рыжую взвесь, где-то треть объема. Стало ясно, что мне предлагают разбавить ротвейлера. Но кем? Колли? Таксой? Рыжим шпицем? Я помотала головой и попятилась, мне показалось, что пакет выскальзывает из вспотевших пальцев - и проснулась.

Рассказала сон мужу. Супруг мой, глагол моих речей, немедленно спросил, какого объема был стакан. Приличный, говорю, грамм на двести. Ага, сказал супруг, значит, ты купила четыре килограмма собаки. Ротвейлеры ведь здоровенные псы, да? Выходит, в пакете у тебя был щеночек.

И глядя на мое слегка ошарашенное лицо, мягко добавил: щеночка - это ничего, щеночка можно.
Лето

Охота на крылатого льва - 5

Продолжение. Начало: первая часть, вторая, третья, четвертая

*                      *                       *
Она проснулась даже не от толчка, а от аплодисментов. Когда самолет опустился на посадочную полосу, все вокруг захлопали. А громче всех - ее сосед, толстяк в щегольской рубашке, натянутой на его выпирающем животе так, что казалось, пуговицы вот-вот начнут с треском отскакивать от ткани.

Вика вздрогнула и открыла глаза.

- Венеция, синьора! - сказал толстяк, доверительно наклоняясь к ней. - Benvenuti!

«Бенвенути! - повторила про себя Вика. - Добро пожаловать!»

У стойки такси, на ходу вспоминая подзабытый итальянский, Вика заказала катер. Она так решила еще в Москве: потратится на быстроходную моторку, которая домчит ее до Венеции. Можно себе позволить раз в десять лет побыть транжирой?

На пристани толпился народ, но все ждали морской трамвай, вапоретто. Когда, протиснувшись среди людей, Вика выбралась к причалу, лодка уже покачивалась внизу. Водитель принял у нее чемоданчик и подал руку:

- Бонджорно!

Рассекая мутные волны, моторка заскользила к выходу из акватории порта. Вика только успевала вертеть головой. То слева, то справа поднимались из воды громадные деревянные столбы, на которых замерли грязно-белые чайки. Мелькнул и остался позади остров, плоский как галечный блинчик.

Они неслись по морю к городу-на-воде.

Вику вдруг охватил страх. А если Венеция окажется не такой, какой она ее вообразила? Вдруг ее ждет выхолощенный туристический аттракцион? «Паршивая еда! Вонь из каналов! Каменный мешок!» - вопили отзывы в сети.

Лодку тряхнуло. Водитель обернулся, прокричал что-то, весело скаля зубы. И рукой махнул - мол, не так уж далеко осталось.

А Вике в эту минуту остро захотелось, чтобы они плыли как можно дольше. Она еще не успела увидеть город, а он уже пугал ее несовпадением с ожиданиями.

«Да что ж ты за овца-то такая!» - в сердцах сказал внутренний голос.

Овца?!

«А кто же еще? Сперва тряслась, что не купишь билеты. Потом боялась, что не сможешь поехать. Кто воображал, что ногу сломает за день до вылета? Кому ночами снились кошмары о потерянном паспорте?»

Вика и рада была бы оборвать внутренний монолог, но голос разошелся не на шутку.

«В аэропорту паниковала, что не пропустит таможня! В самолете - что отравишься томатным соком. И вот прилетела, не отравилась, с такси разобралась, отель забронировала... И все равно блеешь, что все пойдет не так!»

- Я не...

«Блеешь! - отрезал голос. - Надо было тебе сидеть дома, в блокнотик строчить и ныть о несбывшемся!»

Ух, вот тут Вику задело за живое. Она и забыла, каким резким может быть этот ее внутренний человечек. Слишком редко он подавал голос в последние годы.

- Ничего я не трясусь! Я просто...

Катер обогнул еще один остров, и все оправдания разом вылетели у Вики из головы.

[читать дальше]

Солнце лежало как жемчужина на изнанке тихо светящегося перламутрового неба. А под этим небом поднималась из зеленых вод Венеция.

Вика широко раскрыла глаза. Брызги секли лицо, но она не замечала их. Перед ней открылся город, словно сотворенный взмахом волшебной палочки.

Заостренные башни, тянущиеся к облакам. Суровый красный камень и легчайшее кружево дворцовых арок на набережной. Пестрые крыши бегут навстречу пенным завиткам.

В этот миг Вика всей душой поверила в древнюю легенду, гласившую, что город поднялся из подводных глубин. Не земле, а морю принадлежал он, и море нежно обнимало его, подбрасывало, как мать ребенка, в упругих волнах. Чуть выше подкинь – и, кажется, город исчезнет. Вознесется в небо, к жемчужному мягкому свету, и там поплывет, как воздушный корабль, оставляя в кильватере клубящиеся облака.

- С ума сойти! - выдохнула Вика.

Кораблики прошивали морскую гладь, оставляя за собой белые пенные стежки. Катер Вики влился в их хаотический на первый взгляд бег. Венеция все ближе, несутся прямо на Вику дома и набережные, люди, скамейки, башни! Они вот-вот врежутся!...

Город распахнул каменные объятия, и моторка, стремительно снижая скорость, вошла в устье канала.

* * *
Отель назывался «Эдем». Дом был узкий и какой-то перекошенный, как старик, припадающий на одну ногу. Прочитав название, лодочник хмыкнул.

Но радужное Викино настроение ничто не могло испортить. Номера не слишком дорогие, от центра близко - что еще нужно путешественнице?

В холле, пока девушка за стойкой занималась ее паспортом, Вике бросилась в глаза витрина у дальней стены. В ней скупо сияли, освещенные специальными лампами, стеклянные птички размером с кулак. А над птичками возвышалась ваза дивной красоты, словно созданная из застывшей радуги.

- Муранское стекло!

Вика обернулась на сочный бас.

Широкоплечий мужчина, немолодой, чернобородый, как Карабас, улыбнулся ей и протянул руку.

- Орсо Иланти! - Он говорил по-английски. - Рад видеть!

Вика несмело пожала протянутую ладонь. Очевидно, этот вальяжный итальянец, которого портили только слегка обвисшие щеки, и есть хозяин отеля.

- Добро пожаловать в наш «Эдем»!

Синьор Иланти, сверкнув белоснежными зубами, торжественно обвел рукой холл.

Обстановка отеля, по мнению Вики, была из разряда «бедненько, но чистенько», однако с вкраплениями вопиющей роскоши. С потолка свисала огромная люстра удивительной формы. Больше всего люстра походила на прозрачных змей, собранных в пучок.

- Тоже муранское стекло? - Вика указала на потолок.

- Си! Восемнадцатый век!

Гостье устроили небольшую экскурсию. Иланти сыпал английскими, итальянскими и французскими словами вперемешку, вскрикивал «белиссима!» и «делицьоза!», порывался лобызать ручки. Через пять минут Вика ощутила себя задыхающейся под потоком его пылкой речи.

Но синьор Иланти рассказывал и впрямь интересное. О дубовом кресле, в резьбе которого было зашифровано послание. Об игривом столике с тайником, где всего десять лет назад нашли пузырек с выдохшимся ядом. И, конечно, о великолепном стекле, секрет которого мастера с острова Мурано хранили долгие годы.

Они сделали круг и вернулись к витрине с вазой. Цветные струи, перетекающие друг в друга, завораживали.

- Она продается? - спросила Вика.

Хозяин оживленно закивал, назвал цену и уставился на гостью выжидательно, будто говоря: вам сразу завернуть или после ужина возьмете?

Вика сглотнула. Нет, ей, конечно, было понятно, что муранское стекло дешевым не будет. Но внутренняя жаба от названной суммы хрипло квакнула и потеряла сознание.

- Боюсь, я не ношу с собой столько, - пробормотала она.

Хозяин секунду смотрел на нее, а потом захохотал. Он смеялся, запрокинув голову, и черная борода топорщилась, будто корни выкорчеванного куста.

Отсмеявшись, он похлопал Вику по плечу.

- У синьоры хорошее чувство юмора! Я сделаю вам скидку за проживание. Пять процентов!

Он махнул девушке за стойкой.

Вика принялась благодарить, но итальянец снисходительно улыбнулся:

- Наш отель маленький, мы знаем и любим всех постояльцев. Рады будем видеть вас снова. Хорошего дня!

...Зайдя в номер, Вика огляделась. Комната малюсенькая, как спичечный коробок. Окно, к ее разочарованию, выходило во внутренний двор. Посреди двора сгрудились мусорные баки. За ними кто-то курил, сидя на корточках - с третьего этажа не разобрать.

Она подняла взгляд выше. Черт с ним, с двором! Кому он нужен, когда горбатые крыши перекатываются одна за другой, а за ними вздымается медно-зеленый, огромный, как кит, купол собора. Ветер доносит шум толпы и смех, где-то хлопают двери, вдалеке звонит колокол. Пахнет помойкой, морем, сигаретным дымом, счастьем...

- Венеция, - сказала Вика и зажмурилась.

Невероятно.

Она все-таки сюда приехала.

За две недели до описываемых событий

- Олег, я собираюсь поехать в Венецию.

Вика сказала это за ужином. Неделю спустя после вечера, который она провела в компании погасшего монитора.

Муж был слишком увлечен чтением автомобильного форума, чтобы обратить внимание на ее слова.

- Я договорилась с Ольгой Семеновной, она будет провожать мальчишек на кружки.

Олег по-прежнему не реагировал.

- Мой самолет в пятницу. Вернусь ровно через неделю, утренним рейсом.

Слова про рейс пробились сквозь его избирательную глухоту. Олег поднял голову и недоуменно уставился на жену:

- Что? Какой еще рейс?

- Я улетаю в Венецию, - твердо повторила Вика. - Хочу отдохнуть. Меня не будет неделю.

Олег заморгал:

- Не понял... В командировку, что ли?

Она покачала головой:

- Не в командировку. Сама.

- Что за бред ты несешь?

Вика побледнела - и вдруг выпалила:

- Не смей так со мной разговаривать!

От неожиданности Олег осекся и замолчал.

- Я не бред несу, как ты выразился! - она прикусила губу. - А говорю, что я устала и хочу отдохнуть!

- От чего?!

- От работы. От тебя. От детей. Последние десять лет я езжу только в гости к твоей маме.

- Ты что-то имеешь против моей мамы?

Но жена не поддалась на провокацию.

- Я взяла на работе отпуск и купила по акции недорогие билеты, - понемногу успокаиваясь, сказала она. - Вы прекрасно справитесь без меня.

Это было что-то новенькое! Олег захлопнул ноутбук и отодвинул в сторону. Подумав, отодвинул и тарелку. Чертовщина какая-то творилась, надо разобраться.

- Почему Венеция? - спросил он первое, что пришло в голову.

- Она уходит под воду на четыре миллиметра в год.

- И что? - не понял Олег.

- Я могу не успеть.

Он посмотрел на жену внимательно - первый раз за весь вечер. Она что, издевается?
По ее лицу действительно блуждала слабая улыбка. Но что-то подсказало Олегу, что Вика вовсе не шутит.

Вглядевшись пристальнее, он увидел то, что должен был заметить раньше. Жена похудела и выглядела измученной, но глаза ее странно блестели. Он заподозрил было, что она выпила, и даже принюхался. Спиртным не пахло.

Самое главное, он все еще не понимал, как реагировать на ее слова. Семейная жизнь до сих пор исчерпывалась набором ситуаций, каждая из которых была ему знакома. Или ее можно было уложить в готовый шаблон по образцу семьи его родителей: мужик в доме хозяин, жена занимается детьми, главное слово за мужем, родители - это святое. Но сейчас нужная карточка не выскакивала из картотеки.

Олег испытал короткий приступ замешательства.

- Ты правда хочешь уехать?

- Если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда.

- А со мной ты почему не посоветовалась?

В глазах ее мелькнула затравленность, но голос был тверд, когда она возразила:

- Ты был бы против.

- Вот именно! Я против!

Она посмотрела прямо на него. На этот раз Олегу почудилась в ее взгляде... неужели враждебность? Да нет, ерунда.

Он начал сердиться уже всерьез. Что еще за ахинея!

- В Италию, значит, собралась.

Жена кивнула.

- И считаешь, что с мужем это можно уже не обсуждать?

И снова Вика ответила так, как не отвечала никогда:

- Ты никогда не обсуждаешь со мной свои поездки, а ставишь меня перед фактом. Теперь моя очередь ставить перед фактом тебя. Я мечтала поехать в Венецию много лет. И я туда поеду.

- А я? А дети?

- Ну, уж неделю-то вы без меня справитесь, верно?

И снова эта странная полуулыбка.

Черт, да при чем здесь «справитесь», хотел рявкнуть он. Но после того, как Вика осадила его, поостерегся. Конечно, они проживут без нее эту неделю, но она не имеет права вот так запросто взять и куда-то свалить, просто сообщив ему дату отъезда! Олег не умел этого высказать, но смутно чувствовал, что с ее стороны это бунт!

- Ты не можешь уехать, - в конце концов мрачно сказал он.

Вика вцепилась в стол:

- Почему же?

- Потому что ты, мать твою, замужняя женщина!

- Звучит как «арестованная».

- Ты должна своей семье, - упорствовал он. - У тебя есть перед нами обязательства!

- А себе я ничего не должна? - перебила она с болезненной усмешкой.

Олег замолчал не столько от ее слов, сколько из-за гримасы, исказившей ее лицо. Он по умолчанию полагал, что женщина счастлива, имея такого мужа, как он, и таких детей. Как там в песне поется: «Женское счастье - был бы милый рядом».

И тут его осенило.

- У тебя что, пээмэс?

Черт, ну конечно! Надо было сразу сообразить, что дурость прет из нее из-за женских дел.
Чего-то там у теток происходит с головой то ли перед месячными, то ли после, он не помнил и не считал нужным держать в памяти.

Найдя причину происходящего, Олег сразу ощутил себя хозяином положения.

- Все, тема исчерпана. Никуда ты не едешь. И, пожалуйста, не грузи меня больше такой ерундой.

Он придвинул к себе тарелку, убежденный, что разговор закончен. Потом мельком глянул на жену и застыл с ложкой в руке.

Вика выпрямилась. Куда только делась ее нервозность! В ее глазах оторопевший Олег прочел нескрываемую злость. Губы сжались в тонкую линию, рука дернулась, и какую-то долю секунды он всерьез ждал, что сейчас она влепит ему пощечину.

Он не мог знать, что Вика явственно узрела перед собой объяснение тому, почему пятьдесят восемь страниц блокнота остались исписанной бумагой. И уж конечно, Олегу не могло прийти в голову, что жена отчетливо вспомнила ощущение его крепких пальцев, стиснувших ее руку, и зеленоглазого котенка с растопыренными ушами, грустно глядящего ей вслед. Для него этот мимолетный эпизод забылся почти сразу. Для нее - впечатался в память накрепко и выстрелил в самый неподходящий момент.

- Нет у меня никакого пээмэс, - очень медленно проговорила Вика. Она так побледнела, что Олег даже испугался. - И я поеду в Венецию! Поеду, ты понял?!

Она стукнула маленьким кулачком по столу - получилось до смешного неубедительно, но Олегу было не до смеха - и выбежала прежде, чем он спохватился.

- Не хочешь обсуждать? Да кто тебя спрашивает?! - крикнул Олег вслед, придя в себя. - Иди сюда!

На двери в ванную комнату щелкнула задвижка. Зашумела вода. Стало ясно, что в ближайшее время жена к нему не выйдет.

Удрала, как трусливая собачонка! Олег подошел к ванной и некоторое время всерьез раздумывал, не выломать ли дверь. Но тут из детской высунулись две курчавых головы, и он опомнился. Ну, выломает, и что дальше? Тащить ее из ванны, мокрую и голую? На глазах у детей?

- А ну брысь! - приказал он, и Колька с Димкой, толкаясь и шепотом бранясь, исчезли.


На следующее утро Олег уехал на работу рано: жена и дети еще спали. У него было время обдумать ее неожиданный бунт, и, поразмышляв, он пришел к верному, как ему казалось, решению.

Да, Вика учудила. Но наверняка уже раскаивается во вчерашней ссоре и в своем глупом намерении. Он будет великодушен и даст ей возможность отступления. Никакой ругани! Он всего лишь напомнит, что в следующие выходные надо бы помочь его матери с переездом на дачу. Жена отступит от своей бредовой затеи, не потеряв лицо, и все пойдет как раньше.
С этими, несомненно, благими намерениями Олег вечером вошел в квартиру.

И застыл в дверях.

Вика сосредоточенно рассматривала себя в большом зеркале. Вокруг ее ног струилась оранжевая юбка, до того яркая, что хотелось зажмуриться. И рубашка на Вике была новая, зеленая, как весенняя трава, а на шее болтались идиотские разноцветные бусы из стекла.

«Сбрендила», - осознал Олег.

Навстречу ему выбежали мальчишки, завопили, повисли с двух сторон.

- Па, привет!

- Папа пришел!

Он облапил сыновей, чмокнул каждого в макушку. Покончив с ритуалом приветствия, те переключились на мать.

- Ма, сними это! - потребовал Колька. - Тебе не идет.

- Не идет! - поддакнул Димка. Он сам не знал, так ли это, и рыжий цвет ему, пожалуй, даже нравился, но он привык во всем следовать за братом.

- Я сама решу, идет мне или нет. - Вика обернулась к мужу. - Привет! Ты сегодня рано.

- Ма, ну правда! - не отставал старший сын. - Ты в ней глупо выглядишь!

- Это точно, - буркнул Олег.

Ободренный поддержкой отца, Колька подбежал к матери и, дурачась, потянул за юбку.

- Прекрати! - потребовала Вика.

- Фу! Гадость! Сними!

Димка одобряюще захихикал. Ему нравилась эта игра.

- Я сказала, перестань!

Что-то в голосе жены подсказало Олегу, что сына нужно немедленно остановить. Но он не успел. Колька, привыкший к безнаказанности, дернул резче, а секунду спустя ладонь матери обрушилась на его затылок.

Подзатыльник получился слабым. Но ошеломил мальчика сильнее, чем любой шлепок от отца.
Димка, глядя на мать и брата, заревел от ужаса.

Не обращая внимания ни на его рев, ни на вытянувшееся лицо мужа, Вика наклонилась к старшему сыну и хорошенько тряхнула его:

- Никогда больше не смей так себя вести! Ты меня понял?

Перепуганный Колька отчаянно закивал.

- Хорошо! - У Вики тряслись руки, но она заставила себя говорить медленно. - Иди в свою комнату. Придешь, когда будешь готов извиниться.

Колька растворился в воздухе, как только она отпустила его, а следом за братом сбежал и Димка. Вика с пылающими щеками обернулась к мужу:

- Ты должен объяснить ему, что это свинское поведение!

- А я тут при чем?! - вскинулся Олег.

- Он берет пример с тебя.

Вика развернулась и ушла. А Олег, глядя ей вслед, отчетливо понял, что никакие пути к отступлению его жене не нужны.

Она вовсе не собиралась отступать.

(продолжение следует)



Лето

Продолжаем хулиганство

В комментариях к предыдущей записи уже выяснили, что Золушка стала Королевой, овдовела, вышла замуж в соседнее королевство и там попыталась избавиться от родной дочери короля - Белоснежки. Зеркальце досталось ей от Феи (пытавшейся излечить бедняжку от убеждения, что она уродина), а той - от Снежной Королевы. Откуда несомненно следует, что Галадриэль не уплыла на корабле вместе с Гэндальфом и Фродо, а ушла на Север и там обосновалась в сияющем ледяном дворце. Кому как не эльфу складывать слово "вечность" и развлекаться сотворением безделушек вроде говорящих зеркал, не правда ли?

И с Золушкой тоже по-прежнему не все ясно. Меня убедили, что на балу была именно она. Возможно.

[тогда, может быть, так?]
* * *

Дворец сияет, как новогодняя игрушка. Из приоткрытых дверей вырывается музыка, смех, звон бокалов.

Старый король выходит из залы, плотно закрывает за собой двери, бредет по коридору, не обращая внимания на вытягивающихся при виде его стражников.

Король, с тихой мукой:

- Отчего мне так несносен этот шум? Что влечет меня к тишине и покою?

За его спиной громче взрывается музыка. Король вздрагивает и морщится.

Король, бормочет:

- Казалось, все бы отдал за то, чтобы оказаться где-нибудь на берегу реки, под тенью задумчивых ив, где некогда любовь я повстречал... О, как я был счастлив! Вольная юность, биение сердца!  Встречи, ласки, смех! / оглядывает дворец заблестевшими вдруг глазами и вновь сникает, вспомнив, где он/ Печальные, печальные мечты...

Ступает, шаркая.

Выходит на длинную дворцовую лестницу - и в удивлении останавливается.

По ступенькам поднимается хрупкая длинноволосая девушка с прозрачными, как вода, глазами.

Король, изумленно:

- Что я вижу?

Откуда ты, прекрасное дитя?...