?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: медицина

Здравствуй, дорогой всяк!

Read more...Collapse )
Начало – здесь

3
Сказать, что я изумился, – значит ничего не сказать. Кюветы, фотоувеличитель в углу – совершенно такой, как был у меня, когда в юности я увлекался фотографией и сам печатал снимки; бутылки с реактивами, воронки и мензурки; наконец, светильник с красным фонарем... Я оказался в любительской фотолаборатории.

Но не оборудование поразило меня, а глянцевые листы, приколотые к пробковой доске над столом.

Это были репортажные снимки. Четыре снимка, сделанные не меньше десяти лет назад. Я так уверенно определяю срок, потому что с первого взгляда узнал людей, пойманных камерой.

Артем Матусевич.
Эмиль Осин.
Борька Лобан.
Люба Сенцова.
Мои сокурсники, с которыми я водил дружбу во времена студенчества!

И все они были мертвы.

[читать дальше]
Не на фотографиях, нет. Там, в черно-белой реальности, они были живы и совсем молоды. Третий курс? Четвертый? У Любки короткий ежик на голове: значит, третий. К началу учебного года она побрилась налысо, а любопытствующим и острякам заявляла, что проходит курс химиотерапии. Я бы побоялся шутить такими вещами, но Любке было начхать. Волосы у нее росли быстрее, чем трава по весне, и к концу сентября она уже пользовалась расческой, а те, кто поверил в ее выдумку, плевали ядом ей вслед.

Эмиль был сфотографирован в кафе, Матусевич – за рулем своей «тойоты», насупившийся Борька курил возле факультета, а Сенцова переходила улицу, глядя чуть мимо фотографа. Казалось, еще немного, и насмешливый взгляд упрется в меня, рассматривающего ее спустя восемь лет после того, как нога в черном мартинсе ступила на зебру.
Никого из них не осталось в живых. Я слышал, что Любка ввязалась в пьяную драку, а Осин сломал себе шею, свалившись в неогороженную яму, оставленную строителями. Про Артема толком не знаю – кажется, сердечный приступ. Борька Лобан утонул.

И вот они здесь, передо мной, на стене подвальной комнаты, в доме, где я оказался по чистой случайности.

Этого просто не могло быть.

Я взлетел по лестнице и обежал комнаты, заглядывая под кровати и в шкафы. Кто-то был здесь, в моем коттедже. Кто-то распечатал и повесил фотографии моих покойных приятелей, и произошло это недавно – поверхность двух кювет была еще влажной.

4
Рытвин ответил на мой звонок почти сразу.
– Никита! Рад слышать. Неужели сдал мою халупу? Я надеялся...
– Илья Евгеньевич, – перебил я, – у кого еще есть ключи от вашего дома?
– Э-э-э... Ни у кого! Только у нас с тобой.
– Не может быть! Вспомните, пожалуйста!

Я выдумал потенциальных клиентов, которые пожелали осмотреть подвал, а там неожиданно для всех оказалась лаборатория. О снимках на пробковой доске упоминать не стал.

– Это какая-то глупость, ей-богу, – с искренней, как мне показалось, растерянностью, сказал Рытвин. – Что за лаборатория? Я не фотограф. Ник, ты не бухой ли, часом?
– У кого еще есть ключи? – настойчиво повторил я.

Однако Рытвин стоял на своем. В конце концов он, похоже, решил, что это какой-то розыгрыш, и, благодушно похохатывая, повесил трубку.
А я остался в доме с фотографиями, которым неоткуда было здесь взяться.

У меня не имелось логического объяснения происходящему. Какой-то иррациональный страх мешал вновь спуститься в подвал; я запер верхнюю дверь, за которой начиналась лестница, и в совершенном смятении вернулся в свою обжитую комнату.

Два часа спустя электричка «Москва – Владимир» увозила меня из города. Я ехал к Тане. Моя прекрасная сестра – воплощенное благоразумие, и если кто и мог рассеять этот морок, то лишь она.

5

Вернулся я спустя четыре дня, совершенно успокоившийся. Таня убедила меня, что это недобрый розыгрыш хозяина, который, несомненно, навел обо мне справки, прежде чем передавать ключи от своего дома, и развесил в подвале фотографии, позаимствовав их у кого-нибудь из моих бывших сокурсников. Вряд ли он догадывался, какая участь постигла моих приятелей. Странная жестокая мистификация – только и всего.

Я напомнил сестре про кюветы. Она пожала плечами: должно быть, они были наполнены водой и за несколько месяцев высохли не полностью.

О женщина, оплот здравомыслия! О ясный практический ум! Я вошел в дом, весело насвистывая, как человек, которому сделали прививку от нелепых страхов. Отличный день! Мне даже удалось забежать на ипподром и посмотреть заезд. Бегущие лошади – невероятное зрелище. Именно то, что требовалось, чтобы окончательно прийти в норму.
Не стоило устраивать в подвале мемориал моего студенческого прошлого. Я неторопливо спустился, чтобы забрать снимки.

Распахнулась дверь, вспыхнул свет, и мне бросилось в глаза, что фотографий стало пять.

На пятом снимке был я.

6
Не помню, как швырял вещи в сумку. Мое первое осознанное воспоминание – тяжелый ключ, который подпрыгивает в моем кулаке, точно упрямое живое существо, не желающее лезть в замочную скважину.

В конце концов я просто сунул его в карман. Пусть в этот проклятый дом заходит кто хочет! У меня стучали зубы. Бежать! Бежать к сестре, в гостиницу, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Я вцепился в сумку и кинулся к дороге, но тут за моей спиной приглушенно зазвонил телефон.

Я забыл на столе свой сотовый.

Я стоял и слушал, как он надрывается, – старый телефон с царапинами на корпусе, служивший мне верой и правдой последние пять лет, – и понимал, что без него уходить нельзя. И дело даже не в том, что мне необходимо постоянно быть на связи, нет. Просто это было как... как оставить врагу свой талисман.

Фотографии смеющейся сестры, глупое селфи в кинотеатре, номер Алисы, ее сообщения, которые я так и не стер...
Нельзя все это бросить.

Я поставил сумку на землю, быстро зашел в дом, схватил надрывающийся телефон, увидел незнакомый номер на экране, подумал: «Спамеры, мать их!» – а в следующую секунду меня ударили по голове и я провалился в темноту.

* * *

Слушала "Евгения Онегина", начитанного Гафтом – редкий случай, когда мне понравилась аудиокнига – и впервые в жизни задумалась: если бы муж Татьяны внезапно скончался (от болезни, к примеру), как развивались бы отношения между Татьяной и Евгением? Ответа у меня нет. С одной стороны: "Я вас люблю, к чему лукавить", с другой – внутреннее чувство подсказывает, что долгая счастливая жизнь для этих героев исключена.

про издевательства

В больнице возле процедурного кабинета висит картина: на переднем плане ромашки с колосками, за ромашками домик, за домиком ёлки. Довольно посредственная картина, надо сказать. Мужчина рядом со мной смотрит на нее, не отрываясь, будто перед ним Левитан над вечным покоем, потом цедит сквозь зубы:
- Девушка, давайте сначала вы пойдете.
- Давайте, - говорю. - А почему? Вы же первый пришли.
- Не люблю я это...
"Хочет собраться с духом", - понимаю.

И вот сидим мы с ним вдвоем, медитируем на ромашки, пока не высовывается медсестра и не рявкает ласково "следующий!"

Выхожу через пять минут. Мужчина взглядывает на меня затравленно, в глазах немой крик о помощи. Больше всего он хотел бы оказаться среди ромашек и колосков.
- Там хорошая медсестра, - сочувственно говорю я, - у вас даже синяка не останется.
- Синяк... - нервно бормочет он. - Синяк пусть будет... Кровь жалко! Кровь у меня не лишняя.

Я начала бестактно смеяться, он яростно зыркнул на меня и побрёл, шатаясь, в процедурный кабинет.

Тут просится дописать "и больше я его не видела". Тем более что это правда.

А в палате, куда люди приходят полежать под капельницей, случилась дискуссия. Капельница капает долго, минут сорок. И для пациентов, чтобы не скучали, работает
телевизор.

Сначала были включены новости. Потом кто-то здраво заметил, что всем присутствующим и так довольно хреново, не стоит усугублять. Новости переключили на сериал, где немедленно кого-то убили, убитый дико кричал, деревья вокруг кричали, свидетели убийства тоже кричали, и музыка кричала, и потом ещё наступил такой дополнительный звук, как будто режиссёра придавило комодом, но оба успели вскрикнуть напоследок. Не знаю, как лучше объяснить.

- Вы что, издеваетесь? - сказала одна женщина с седыми волосами.

Медсестра снова переключила канал.[читать дальше]

Там снимали с помидоры шкурку. Крупным планом. Сначала бедную помидорину от души ошпарили кипятком. Она резко пожухла и утратила яркость и свежесть. Глянцевитость девичья слетела с неё навсегда. У меня к горлу подступил ком, стало ясно, что я нашла объект для отождествления. До этого несчастной помидорине надрезали кожу на макушке: крест-накрест, без малейшей жалости. И вот, надрезав и ошпарив, принялись стягивать эту кожицу, которая всего минуту назад казалась тугой, гладкой и ликующей, а теперь выглядела сморщенной и тоненькой, как пожухлый листик. Обнажилась беззащитная алая мякоть в прожилках. "Берём самый острый нож..." - с нехорошей улыбкой начал ведущий, и тут мужчина в углу потребовал переключить.

- Вы что, издеваетесь? - снова сказала женщина с седыми волосами.

Другая добавила, что наконец-то нашли подходящую передачу, сколько можно щелкать по каналам, на всех не угодишь, где еще она узнает столько полезной информации.

- Лучше что-нибудь про животных, - настаивал мужчина.

- А если они будут спариваться? - внезапно подала голос женщина учительского вида, в блузке с жемчужными пуговками. Сказано это было со сложной интонацией, где надежда и осуждение смешались в равных пропорциях.

Наступило молчание, которое нарушил старичок рядом со мной.

- Любви всем хочется, что ж, - сказал он и кокетливо потёр неряшливую щетину.

- Уберите помидоры! - попросил мужчина. - Лучше новости.

Конечно, так подставляться было нельзя. На него обрушились обе женщины, спрашивая наперебой, чем лучше и что такого хорошего можно увидеть в новостях, чего не покажут в кулинарной передаче.

- А вот недавно Шойгу этот приезжал в деревню! - сказал старичок. - Как её... Забыл название.

- Помолчите! Дайте посмотреть! - басом потребовала женщина, жаждавшая полезной информации.

Мужчина понял, что апеллировать надо прямо к высшей инстанции, и громко сказал медсестре:

- Девушка, у меня желудок сведет от голода. Я с утра не завтракал.

Медсестра взяла пульт и с ненавистью ткнула на кнопку.

- Набор "Королевский гламур", - провозгласила, лучезарно улыбаясь, ведущая и развернула синтетический красный плед формата "Лопни мои глаза" на весь экран.

- Вы что, издеваетесь? - хмуро спросила женщина с седыми волосами.

И тут я поняла, что она оперирует всего одной фразой и этих слов ей вполне достаточно, ибо они годятся на любой случай жизни. Перед мысленным взором моим прошла вереница известных личностей, от Карла Первого до Юрия Гагарина, и каждый из них в нужный момент спрашивал: "Вы что, издеваетесь?" Замыкала этот ряд почему-то собака Павлова.

Я закрыла глаза и тихонько уснула под нарастающие споры о том, что будут смотреть голодные сердитые больные люди. Разбудила медсестра, уже другая, которая пришла освобождать меня от капельницы. Заткнула мне ватой дырку в локте и говорит: "Прижмите крепче. А то не остановите и вся вытечет".

Вы что, хотела сказать я, издеваетесь?

Но вместо этого сказала "спасибо".

Тоже ведь абсолютно универсальное слово, если подумать. Из всего ряда выдающихся личностей не подходит оно только собаке Павлова.

Багровый пик

Вначале было слово.

Нет. Вначале были треш, угар и содомия.

Не может быть никаких сомнений, что на стол Гильермо дель Торо когда-то лёг сценарий под рабочим названием "Бобровый писк". И сценарий был шедеврален.

Черный юмор, глум и похоть, готика и зомби, безголовые старушки и старушки с топорами в головах, женщины без кожи (привет Азазелло) и утопленные весёлые младенцы, пёсики, бородатые архитекторы и - сладким марципаном на тортике - Локи с глазами такой голубизны и доверчивости, будто он некормленый ангорский котик. Там было всё.
И, разумеется, бобры.

Дальше сплошные спойлеры.

краткий пересказ сценарияCollapse )

Вот так это всё могло бы выглядеть.
И, в принципе, именно так оно и выглядело.
За исключением бобров.
Но мне хочется верить, что они подразумевались.
Иначе совсем грустно, котики.
АПДЕЙТ: собачку, оказывается, тоже грохнули. То есть всё ещё грустнее, чем мне показалось вначале.

Бонус - ангорский котик:

[тут]

4Klk8

на бегу

На улице меня обгоняют две крепких тётки в оранжевых жилетах.
- А он со мной жил - как в музее! - доносится до меня.
- Это как?
- Сидел на диване и смотрел стеклянными глазами. А я почему терпела, Маш? Потому что дуууура!
- Ты музейный работник, - деловито поправляет вторая. - Хоть деньги-то за просмотр брала?
- Не-а.
- Тогда дура, - соглашается Маша.
Из переулка выскакивает нам навстречу разъярённый ветер, я успеваю нырнуть за машину, а тёток закручивает, точно сорванные листья, и утаскивает куда-то под своды темной арки. Оттуда доносится одобрительное "у-у-у-у-у-у"!


Высокий представительный мужчина из тех, что родились в кашемировом пальто и с кожаным портфелем в младенческой ладошке, задумчиво рассказывает в телефонную трубку:
- И что интересно - он ведь не идиот! В медицинском, так сказать, отношении... Просто ему нравится свистеть в макароны.
Завидует, понимаю я. Сам бы свистел, но положение, карьера, завистники, репутация, то-сё... Оборачиваюсь и вижу, что из портфеля выглядывает упакованный в целлофан батон. Отчетливо понимаю, что в лифте вытащит представительный мужчина этот батон, надорвёт торопливо пакет и вцепится зубами в свежую хрустящую корочку, и ещё и глаза прикроет от наслаждения, наплевав на жену ("не мог, что ли, потерпеть, я бы дома ножом отрезала, по-человечески! все люди как люди, а этот батоны кусает!" )
Не совсем пропащий, в общем, человек.

В парикмахерской:
[читать дальше]
Высокая бледная девица с длинным носом и нарощенными ресницами настойчиво втолковывает своему мастеру:
- Я с ним пять лет носилась как со списанной торбой! Понимаешь, Таня?
Невозмутимая мастер Таня кивает. Я в восторге пытаюсь достать блокнот из сумки, хотя бы дотянуться до телефона, чтобы записать. Потому что списанная, конечно же! списанная торба! Как я раньше не догадывалась?

Через десять минут предметом разговора становится детская поликлиника:
- ... а там врачиха, Тань - бабка нерусская! Косоглазая, ну. Грамотных вообще нет, я фигею с них. Я ей говорю: напишите в справке "дана в кружок юных авиаторов". Так она "юных" написала с одной эн! ну чурка, Тань! как их на работу-то берут таких?
- Сейчас всяких берут, - флегматично отзывается Таня.
Ресничная девица сокрушенно качает головой. Я рисую в блокноте юных носатых авиаторов, которые бегают по полю с торбами и швыряются ими друг в дружку, потому что один чёрт списанные.

Получаются у меня, конечно, всё равно червяки.

Чани - продолжение

Начало - здесь: http://eilin-o-connor.livejournal.com/106237.html

*                       *                           *

Племя занималось своими делами. Если бы не тихий утробный гул, можно было бы подумать, что человека вообще никто не заметил. Однако глава поднялся со своего высокого настила из веток (на взгляд Сандора, ужасно неудобного) и спрыгнул вниз.

Ритуал приветствия был Сандору недоступен: при всем желании, заставить свою щетину на щеках покраснеть он не мог. Поэтому врач присел на корточки, чтобы быть ниже вождя, и вопросительно сказал:

- Чани?

- Чани! - утвердительно откликнулся вождь и опустился на землю рядом с ним.

Приветствие принято. Можно переходить к делу.

Сандор прокашлялся.

- Чани были давно, - старательно выговорил он. - Чани начались однажды. Как это случилось?

- Ты слышал (на самом деле вождь употребил другое слово, одновременно передававшее звук, с которым болото всасывает упавший в него предмет).

- Я слышал, - согласился Сандор (кажется, хлюп вышел не очень убедительно, но в данном случае это не мешало развитию разговора). - Но я могу - (звук хлюпа) - много-много раз.

Вождь задумался. Или не задумался, а просто утратил интерес к разговору. Или ему пришла в голову мысль, как можно поинтереснее прикончить незваного гостя. Черт их разберет, этих медведей с их непроницаемыми физиономиями!

Но щеки розовый оттенок не меняли, и это уже было неплохо.

- Я скажу. - Чани нарушил тишину тогда, когда Сандор уже решил, что разговора не получится.

Read more...Collapse )
Обсуждали тут с френдессой джинсу в блогах. Я сразу вспомнила, как некий сотрудник издательства на заре моей писательской деятельности уговаривал меня запихать в книжку рекламу. Небольшую такую рекламку, милую такую рекламку, которую никто из читателей даже и не заметит, а денежку с этого можно будет поиметь неплохую. Нет, не макароны, как могли сейчас подумать любители детективов. И даже не крем от целлюлита. И даже не волшебные таблетки от головной боли.

Сотрудник собирался заключить договор с конторой, продающей мелки от тараканов.

И он на полном серьезе обсуждал это со мной.

Ну как обсуждал... Пытался.

Надо сказать, первой моей реакцией на эту инициативу был вовсе не смех, а чистое здоровое бешенство. Я очень плохо отношусь к продакт плейсменту и оправдать его в книге могу при одном условии: у автора болен ребенок (папа, бабушка) и требуются деньги на лечение. Тут и на паперть пойдешь, не то что лапшу рекламировать.

Отщелкав в ярости зубами и отогнав сотрудника на достаточное расстояние, я немного пришла в себя и оценила смешную сторону происходящего. Приободренный сотрудник подошел снова. «Всего в паре-тройке мест! - умоляюще сказал он. - Читатели даже не заметят!»

Как, завопила я, как в детективе должны быть прописаны мелки от тараканов, чтобы это не было заметно?!

А я вам покажу, стеснительно сказал сотрудник. Вы убедитесь, как ювелирно, как нежно и деликатно введены мелки в ваш текст, и сами примчитесь подписывать договор и получать по нему приятную денежку!

Небольшое отступление: почти во всех контрактах подобного рода прописано, что иметь дело с рекламируемой продукцией должен не какой-нибудь второстепенный персонаж, а один из главных.

В моем случае - сквозной.

То есть сыщик Макар Илюшин ).

Вечер ожидания прошел у нас с мужем весело.
Read more...Collapse )
СЕМЬЯ

Если уж начистоту, Витя был несколько туповат. «А это голова, я в неё ем», - говорил о нем сосед Померанцевых, язвительный Лев Маркович - бывший хирург, умница, пропойца и страшный грубиян.

Но говорил, конечно, не в лицо Померанцевым. Ибо даже Лев Маркович, готовый задирать всех и каждого с азартом забияки-фокстерьера (и имевший с последним неоспоримое внешнее сходство), в общении с кротким Андреем Борисовичем и сам становился на удивление сдержан. Так же вежлив он был с милейшей Ольгой Яковлевной и лишь сердито улыбался, слушая ее рассказы о жизненных перипетиях сына.

Витя женился рано. Жена оказалась глупа и твердолоба, и в противовес ее овечьей упертости Витя замкнулся и стал еще упрямее, чем был. Семейная жизнь после трех лет боданий предсказуемо закончилась разводом, но целый год они по инерции еще волочили за собой вериги скандалов и кандалы склок о дележе имущества.

Получив свидетельство о разводе, Витя немедленно отправился в загс, чтобы жениться снова. На каком этапе неудачной супружеской жизни подобрала его Ирочка, так навсегда и осталось загадкой, но Виктор расписался с ней быстрее, чем родители успели выговорить «дружочек, повременил бы ты со свадьбой».

Вторая жена была миниатюрная ясноглазая женщина с кудряшками; ее портило небольшое косоглазие, но Витя находил его прелестным. В памяти был еще свеж свирепый овечий взгляд исподлобья, которым награждала его бывшая супруга в преддверии очередных боев. В том, что теперь даже в редкие минуты ссор прямо на него смотрел максимум один глаз, было что-то невыразимо успокаивающее.

Андрей Борисович и Ольга Яковлевна последние тридцать лет проводили лето под Каширой. Домик их был очарователен: маленький, но уютный, и при нем такой же уютный садик с плетистыми розами и посыпанными гравием дорожками, и все это на высоком берегу реки, в окружении черемухи и яблоневых садов. Супруги любили наблюдать из беседки закат над рекой, частенько к ним присоединялся и Лев Маркович, и они неспешно потягивали домашнее вино под интеллигентный разговор. Рядом с достоинством восседал такой же интеллигентный воспитанный кот, пушистый, как гусеница.

Когда Витя с женой приехали первый раз на выходные, родители приняли их приветливо. Угощали молодоженов малиной, устроили рыбалку, а после жарили карасиков в сметане.
- Мы теперь одна семья! - сказал на прощанье очень довольный Витя
- Я счастлива, что вы приняли меня как родную! - сказала Ирочка и прослезилась.

Через неделю они привезли с собой мальчика Игорешу, сына Иры от первого брака. Придурковатый девятилетний Игореша сосредоточенно обломал всю малину, швырял гравий в ошеломленного кота, а на вечерней рыбалке свалился с мостков в воду и успел наораться до истерики, пока его переодевали в сухое.
- Ма, мы в следующий раз Иркиного старикана захватим, - вспомнил перед отъездом Витя. - Ничего? А то в городе духота...
Родители замялись.
- Папе уже семьдесят три, - скорбно шепнула Ирочка.
- Он теперь вроде как и наш родственник! - подхватил Витя.
И поцеловал жену в выпуклый лобик.

В очередную субботу из машины, остановившейся перед домиком Померанцевых, выбрался

[читать дальше]

сухой, как вобла, старичок. Оглядевшись, он смачно харкнул в палисадник, на негнущихся ногах проковылял в дом, рухнул на кровать и захрапел.
Отдохнув пару часов, старикашка выполз наружу и наткнулся на Ольгу Яковлевну.

- Херлис-пёрлис-вэбеня? - раздраженно прохрипел он, хлопая себя по карманам в поисках сигарет.

Ольга Яковлевна не поняла смысла этого выражения, но уловила его скрытую музыкальность и внутреннее родство с забытыми детскими считалками, а потому решила, что ее одарили образцом народного фольклора.

- Рада, что вам здесь нравится, - сказала она, неуверенно улыбнувшись.
Петр Иваныч молча треснул по шее несущегося мимо Игорешу и с наслаждением пукнул.


Перед отъездом сына родители отозвали его в сторону и, отец, стесняясь, намекнул, что следующие выходные они хотели бы провести с Ольгой Яковлевной вдвоем.
Витя перестал улыбаться.

- Ты имеешь в виду, что вы не хотите меня видеть? - прямо спросил он.

Андрей Борисович беспомощно оглянулся на жену.

- Конечно, нет! Просто...

- Мам, ты же знаешь, как я работаю, - проникновенно сказал Витя. - Всю неделю как раб на галерах. Могу я хоть в выходные отдохнуть с вами?

Ольга Яковлевна заверила, что может.

- Если не хотите, чтобы я приезжал, так и скажите!

Родители переглянулись. «Хотим, но без твоей жены» - сказать такое немыслимо! Витя любит ее, он будет страшно оскорблен. Ссора, скандал, смертельная обида, разрыв отношений - и они потеряют единственного сына.

- Ну что ты, - с извиняющейся улыбкой возразила мама. - Разумеется, хотим.


В субботу Лев Маркович проснулся от звенящего лая. Пес брехал на участке соседей.
- Мы не могли не взять Грея, - говорила Ира под яростный гав спаниеля, ввинчивающийся в мозг, точно гудение бормашины. - Папочка без него скучает.

Компания любимого питомца, очевидно, пошла Петру Иванычу на пользу: он почувствовал себя значительно непринужденнее и после обеда, сытно рыгая, отправился на прогулку. Андрей Борисович нашел его в саду: старикан задумчиво мочился на любимые розы Ольги Яковлевны, восхищенно матерясь себе под нос. Грей тем временем разрыл клумбу и теперь лежал, вывалив язык, на куче земли, в окружении истерзанных настурций.

Заметив остолбеневшего хозяина, Петр Иваныч нисколько не смутился. Неторопливо закончив свое дело, он застегнул ширинку, окинул взглядом зеленеющие сады, ленивую реку, дальние луга за рекой и удовлетворенно прокряхтел:
- Йих, йййебеня...


Под вечер Ольга Яковлевна внезапно почувствовала, что у нее тяжело бухает в затылке: должно быть, от перемены погоды, объяснила она Льву Марковичу, к которому пришла за лекарством от мигрени.
- Ваши-то уехали? - поинтересовался сосед.

Ольга Яковлевна покачала головой.

- Гнали бы вы их в шею, - ласково посоветовал Лев Маркович, роясь в ящике. - Я вам как врач рекомендую.

- Ну что вы такое говорите, - укоризненно сказала Ольга Яковлевна. - Неужели можно выгнать собственного сына?

Сосед пожал плечами:

- Пусть сам остается, а вся его приблудная кодла идет к чертям.

- Они теперь одна семья, - вздохнула Ольга Яковлевна.

- Любишь меня - люби мою жену? - Лев Маркович нашел, наконец, упаковку ношпы и протянул ей. - Дождетесь, что в следующий раз вам сгрузят прабабку с сенильной деменцией.


Некоторое время Ольга Яковлевна всерьез боялась, что шутливая угроза соседа окажется пророческой: она плохо спала и вскрикивала во сне - снилось, что подъезжает грузовик сына и оттуда высыпается отряд идиотов в камуфляжной форме, а за ними выглядывает Ирочка, грозя пальцем. Чушь какая, думала она, проснувшись, и откуда грузовик, когда у Вити седан.
Но внезапно из города позвонил озабоченный сын: Петр Иваныч стал плох, они отправляют его в больницу.
Узнав об этом, кроткий Андрей Борисович совершенно неожиданно для самого себя горячо возжелал, чтобы в этой же больнице гнусного старика хватил удар и он скончался на ржавой койке, не приходя в сознание.
Но вместо того, чтобы тихо уйти в мир иной, Петр Иваныч вернулся к жизни. И не просто вернулся, а буквально восстал из больничных простыней, как феникс из пепла.
Когда Витя позвонил снова, голос его звучал насмешливо, но тепло.
- Старикан-то наш, того, женился! - Он рассмеялся. - Живчик, черт возьми. Еще поживет!
Андрей Борисович позеленел и привалился к стенке.


- Семья расширяется! - пошутил Витя, выгружая из машины набитые сумки. - Познакомьтесь: Клавдия Игнатьевна.

- Можно попросту - Клава, - кокетливо разрешила гостья и улыбнулась, озарив и без того ясный день сиянием золотых зубов.

- Жена! Да убоица мужа своево! - хрипло завопил новоиспеченный супруг и облапил молодую за необъятный зад, обтянутый леопардовыми лосинами.


В августе Витя получил долгожданный отпуск и, взяв семью, рванул на две недели в Каширу. Они уже давно приезжали на дачу как к себе домой, обсуждали, где лучше ставить мангал для шашлыков, целыми днями смотрели телевизор, который Витя повесил в доме специально для Клавы и Петра Иваныча - «уважил стариков» - и горячо спорили о необходимости беседки.

- Да лааан, пусть стоит! - ныл Игореша, понемногу выцарапывавший на деревянной стене обнаженного мужчину с некоторыми гипертрофированными органами.

- Нахер, - убедительно аргументировал Петр Иваныч.

По вечерам Ирочка приносила на лужайку маленький переносной магнитофон, и взрослые потягивали пивко под веселые звуки истинно народной радиостанции «Шансон».

- До чего же хорошо, когда вся семья с тобой! - говорил разомлевший Витя.

- Ёптыть! - соглашался Петр Иваныч.

Изредка в глубине сада мелькали две фигуры и снова таяли в темноте. Случайный прохожий мог принять их за призраков, но то были Ольга Яковлевна и Андрей Борисович, тихо крадущиеся среди яблонь. Они приобрели привычку двигаться бесшумно, говорить шепотом и не выходить из своей комнаты без острой необходимости. Что касается кота, он давно переселился к Льву Марковичу.

Пару раз они все-таки попадались Клавдии Игнатьевне, и тогда она, подхватив их, как щенят, радостно волочила за собой, приговаривая «музыкальная, блин, пауза!». Клавдия оказалась пылкой любительницей романсов, и если ее исполнению и недоставало мелодичности, то душевности хватало с избытком.

- У церкви стояла карета! - голосила она. - Там пыыышная свадьба былааа!

Ирочка каждый день обходила сад, хозяйским глазом оглядывая заброшенные клумбы - они с Витей прикидывали, где будут делать площадку для второго ребенка.

- Все гости нарядно одеты! - раздавалось над рекой, и перепуганные птицы снимались с веток. - Невеста всех краше была!


Откуда начался пожар, так и не узнали. То ли Петр Иваныч не потушил окурок, подымив в беседке, то ли плохо залили кострище после шашлыков, но вспыхнуло быстро и весело. Огонь живо пробежал по деревьям, попробовал на вкус поленницу и радостно вцепился в стены дома, урча и потрескивая от удовольствия.
Когда все закончилось, от домика с садом осталось только дымящееся пепелище, посреди которого торчала чудом уцелевшая стена беседки - та самая, на которой Игореша наконец-то завершил свой рисунок.
Собравшись вокруг нее, погорельцы застыли в гробовом молчании. Прошла минута, и вдруг стенка покачнулась и рухнула, подняв вверх тучу золы.
- Ы-ы! - взвыл Игореша, оплакивая погибший шедевр заборной живописи.

Его вопль послужил сигналом остальным.

- Ааа-ааа-ааа! - голосила Клава, от потрясения первый раз в жизни точно повторяя мелодию романса.

- Не уберегли! - раскачивался Витя.

- На сколько застраховали? На сколько? - повизгивала Ирочка.

- Херак - и трындец, - хрипел Петр Иваныч.

Да ведь только что! - витало в воздухе невысказанное, - ведь буквально только что сидели! пели! пили! жрали! А теперь что же? Ррраз - и исчезло! Сгорело! Пропало! Развеялось!
НЕТУ БОЛЬШЕ!

- Уж не спою, выходит, - рыдала Клавдия.

- Беседочка, и та! - утирал слезы Витя.

- Шашлычки! - горевал Игореша.

- Куда ребенка на лето? - вторила Ирочка.

Одна и та же ужасная мысль понемногу охватила всех, прошелестела ветерком, зрея глубоко в нутре осознанием полной, невероятной катастрофы.

- Что же мы?...

- Где же мы?...

- Как же мы?...

И наконец вырвалась наружу слаженным стоном пяти глоток:

- Куда же мы теперь денемся?!

Но не успело затихнуть горестное эхо, как раздался странный звук. Ни один из горюющих поначалу даже не понял, что это, а поняв, отринул догадку как невозможную.

Кто-то смеялся.

Смех был чистый, искренний и самый что ни на есть радостный.

- Эт-т-т-то что? - наливаясь яростью, прошептал Витя. - Убью!

Но вынужден был заткнуться, ибо глазам его открылось невероятное.

Смеялся Андрей Борисович. Хлопал себя по бокам, сгибался пополам и хохотал от всей души.

Витя поменялся в лице.

- И правда, куда же вы теперь? - едва выговорил Андрей Борисович, похрюкивая от смеха.

- Замолчите! - вдруг взвизгнула Ирочка.

Но на этот раз Андрей Борисович не подчинился. А за мужем и Ольга Яковлевна зашлась в звонких руладах. Не истерический, не дикий, не безумный, а самый что ни на есть веселый смех разносился над сгоревшим домом.

И спаниель Грей отозвался на него - единственный из всех - одобрительным лаем.

почти про деда мороза

Понемногу выкарабкиваясь из простуды, вхожу в состояние ловца. Это означает, что из воздуха, из ветра, из обрывков чужих разговоров, из мусора и запахов, из шума электрички, наложившегося на ум-ца-ца из припаркованной машины - из всего, что ежесекундно ткется вокруг, я буду выдергивать ниточки впечатлений. Эти ниточки должны прорасти, как травинки, в детективный сюжет.

Подобное состояние имеет очевидные минусы.

- Миксер тебе в глаз! - экспрессивно рявкает на собеседника в трубку обгоняющий меня возле поликлиники высоченный парень с дредами.
Я сглатываю и останавливаюсь. Мозг без моего желания и разрешения стремительно создает соответствующую картинку.

В гардеробе поликлиники усталый мужчина принимает пальто. Я вижу его пальцы - такие длинные, словно им нарастили лишнюю фалангу. Мозг моментально забывает про миксер и услужливо подсовывает задушенные трупы его жены, маменьки и соседки: выбирай, Алена, все для тебя.

- Детей надо забрать из сада, - быстро говорит женщина по телефону в очереди к лору. «Дети - поставщики ада», - слышу я и сразу представляю маленький городок - старый, сонный - и в нем живет маленький мальчик с внимательными серыми глазами, немного болезненного вида, бледный. Очень милый, очень вежливый со взрослыми. Маленький милый паучок, для которого банка - весь его город. И когда туда приезжает семья с другим мальчишкой, шумным, дерзким, бесстрашным, любопытным, то они, разумеется...
- Ваша очередь, проходите!
Очередь внимательно смотрит на меня.
- Третий раз приглашаем, - с тихим укором замечает медсестра.

В магазине тоже очередь, уже из здоровых. У соседней кассы стоит женщина со старыми глазами на молодом лице. Смотрит на меня без улыбки - я не сразу понимаю, что сквозь меня. Потом спохватывается, отводит взгляд, краснеет.
Я начинаю раздумывать о детективе, написанном от лица умершей женщины. Одинокой, никому не нужной, небогатой... И тем не менее, ее убили не случайно, а задушили. Что она делала? Всего лишь сидела на траве, смотрела на реку, пользуясь единственным выходным днем. Черное платье, белый воротничок-стойка, рядом - клетчатый саквояж, на пальцах ни следа от колец... Стоп! Здесь где-то рядом бродит миссис Норидж - значит, выходим из этой комнаты.

«Меня в детстве напугал пьяный Дед Мороз», - пишет девушка в соцсети. Весь вечер Дед Мороз ходит за мной по пятам по квартире, и он вовсе не пьян, хотя покачивается и дышит перегаром. Что бы ни было у него в мешке, это влажное пятно, расползающееся по красной ткани, мне определенно не нравится.

С детской площадки рассерженные мамаши выгоняют пьянчужку в распахнутой грязной куртке.
- Т-ты н-не мать! - патетично восклицает тот, тыча пальцем в ближнюю. - Н-нет, ты не мать! Ты Сцилла и Хариб... Хариб... Харибда! В одном, я извиняюсь, лице.

И, покачиваясь, с достоинством удаляется.

У-у-у, обреченно понимаю я, что сейчас начнется... Мать-убийца - богатая тема, черт бы ее побрал!

Но внутренний Ловец молчит. Прислушавшись к нему, я понимаю, что на самом деле он не молчит, а тихо смеется.

Я стою перед подъездом, смеюсь вместе с ним, а с площадки на меня негодующе взирает краснощекая широкоскулая женщина - Сцилла и Харибда в одном лице.

Profile

монализа
eilin_o_connor
Эйлин О'Коннор

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com