Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

монализа

* * *

Слушала "Евгения Онегина", начитанного Гафтом – редкий случай, когда мне понравилась аудиокнига – и впервые в жизни задумалась: если бы муж Татьяны внезапно скончался (от болезни, к примеру), как развивались бы отношения между Татьяной и Евгением? Ответа у меня нет. С одной стороны: "Я вас люблю, к чему лукавить", с другой – внутреннее чувство подсказывает, что долгая счастливая жизнь для этих героев исключена.
монализа

Кто остался под холмом-3

Семьдесят пять лет.

Допустим, так: кримпленовый костюм на бракосочетание внучки, варенье из крыжовника, толстая бывше-бездомная кошка Марыся, конфетная вазочка, в которой не переводятся мармеладные дольки.
Или так: привычная вонь фенола, бахилы, забытые медсестрой, незастеленная кровать. «Катя, подай воды...» – «Бабушка, я Дина».
Или так: сердечный приступ. Коротко и ясно. Не имеет значения, что было до него – кримплен или бахилы.
Шестеренки в голове Никиты Мусина, обильно смазанные ненавистью и страхом, проворачивались все быстрее.

Где и как?

С первым ясно: в ее доме. Двухэтажная деревянная развалина, шишигинский ковчег, в который старуха пустила единственную тварь, далеко не божью: громадного черного кота, хтоническое чудовище, выгнанное из ада. Левый бок у кота был располосован, словно по нему провезли граблями, правая сторона – для симметрии – пугала слепым провалом на месте глаза; оставшийся был прищурен, как у Шишигиной. Старуха и кот были похожи, как счастливые супруги, долго прожившие вместе. По ночам зверь гнусаво орал, вызывая дьявола, и, кажется, чертил хвостом пентаграмму в лотке. Вера Павловна звала его Дусей.

Далее: способ.

[Spoiler (click to open)]
Огонь не годится. Значит, смерть от естественных причин.

Никита бывал в старухином доме вместе с отцом, который то ли что-то одалживал у Шишиги, то ли спрашивал совета: на удивление многих из бывших учеников не отпугнул ее скверный характер. Ему запомнилась крутая лестница, ведущая на второй этаж, а под ней – неосвещенный угол, забитый барахлом.

Спрятаться.

Дождаться.

Ухватить ее лодыжку и дернуть.

Смотрите, уважаемые зрители, и не говорите, что вы не видели!

Вот она ковыляет вниз со второго этажа. Китайские тапочки скользят по ступенькам, отполированным бесчисленными спусками и подъемами, и тяжеловесная Шишига обрушивается как низвергнутый идол.
Старухи такие хрупкие!

Тот, кто решил бы, что Никита Мусин задумал убийство, был бы не прав. Никита лишь хотел, чтобы из механизма реальности, который неожиданно оказался ему подвластен, изъяли сорванную гайку, потенциальную виновницу неисправимой поломки. Поступки с последствиями переплетались замысловатым образом: Шишигина оскорбила его – и потому упала с лестницы. Он дернул ее за ногу – и потому его звезда взошла над Беловодьем.
Он был ремонтником, если хотите. Наладчиком реальности.
Никакого убийства.

Ему не пришлось карабкаться через боковое окно, довольно высоко расположенное для первого этажа и к тому же защищенное колючим боярышником. Задняя дверь оказалась приоткрыта и заложена бруском – неожиданный подарок, дружеское подмигивание фортуны.
Никита беззвучно вошел, прокрался через длинную комнату. Сквозь задернутые шторы солнечный свет просачивался тонкими струйками. Угол под лестницей напоминал свалку, утрамбованную в пространство объемом два кубометра. Он втиснулся между двумя коробками, постоял, дыша пылью...
Страха не было. Было волнение, как перед контрольной. Сдаст – не сдаст? Мысль о том, что старуха после падения останется жива, отчего-то совершенно не беспокоила, как будто и на этот случай существовал план, до некоторого момента скрытый даже от него.
Шишига ходила наверху. Слышимость была отменная, и когда старуха села на кровать, тягуче заскрипело над ухом, словно дерево качнулось в лесу.
Никита высунулся из своего угла, потянулся вверх, схватил воображаемую лодыжку и рванул на себя – точно пловец, выныривающий из воды за мячом.
Он настроился на долгое ожидание, но вскоре на втором этаже закряхтели – не понять было, человек или вещь издает такие звуки, и от этого Мусин вдруг ужасно обрадовался: да ведь она сама уже почти предмет, ветхий гардеробный шкаф, в котором обитают лишь моль и короеды. Он уронит шкаф! Никита зажал себе рот ладонью, чтобы не хихикнуть.
Идет! Он подобрался, считая ее шаги. Ступенек всего двадцать, на середине он ее сдернет.
Шесть.
Пять.
Четыре.
Три.
Никита приготовился.
Два.
Один.
– Вера, ты здесь?
Мусин присел так резко, что прикусил язык.
– Вера!
– Не дери глотку, Илья, я тебя слышу...
Одна, две, три, четыре, пять ступенек, чьи голоса звучали теперь не прелюдией к ее смерти, а издевкой над Мусиным, скрючившимся в углу: Шишигина шла навстречу гостю. Никита не видел его, только чувствовал новый запах – животный, грубый.
– Ну, что стряслось?
– Он ногу распорол, – хмуро сказал гость. – Наступил на что-то, не знаю... Перловица вроде.
– Перловица?
– Ракушка такая. – Гость поставил ударение на первую «а».
– Он появлялся на берегу? – В голосе старухи прозвучало изумление, смешанное с ужасом.
– Я в Ткачиху ушел за продуктами, ему скучно стало. Пошел к воде. Он лес хорошо знает, не боится.
– Так привязывай его, черт побери! – повысила голос Шишигина. – Ты соображаешь, что будет, если он попадется кому-нибудь на глаза?
Молчание.
– Сыворотка от столбняка нужна, – хмуро сказал гость.
– Дьявол вас всех раздери... – Старуха опустилась на стул. – Где я тебе возьму сыворотку?
– Не к медсестре же мне его везти.
– Да уж... Ладно, возвращайся. Я что-нибудь придумаю.
– Когда?
Гость спрашивал настойчиво, даже грубо. Мусин ожидал, что старуха его выгонит, но та и сама была встревожена.
– Завтра, в крайнем случае. Постараюсь сегодня.
– Постарайся, Вера Павловна...
Прозвучали тяжелые шаги, и все стихло.
Шишигина ушла в другую комнату, кому-то звонила и договаривалась о встрече. Никита мог бы уйти незамеченным, но теперь, когда он уловил самый манящий аромат на свете – аромат чужой тайны, – он не выбрался бы из своего угла даже под угрозой разоблачения. Где тайна, там власть. Держать Шишигину на ниточке, заставить ее покаяться на глазах всего города... Он вообразил эту картину и зажмурился. В миллион раз лучше ее смерти!

Уверенные шаги на дорожке, негромкий стук в дверь – тот, кто явился следом за первым гостем, предпочитал парадный вход и не боялся быть замеченным.
– Входите!
– Добрый день, Вера Павловна.
Этот голос Мусин не спутал бы ни с каким другим.
Собственно, не было ничего удивительного в том, что бывшая директриса и нынешняя общаются и ходят друг к другу в гости. Дружат – дерзкое слово. Вряд ли вообще кто-то в целом городе способен – читай, достоин – дружить с Шишигиной. Но если старая ведьма и выделяла кого-то из всех горожан, то Гурьянову.
– Кира, идите сюда, – позвала Шишигина из кухни.
Это Никиту совсем не устраивало. Голос у Киры Михайловны четкий, но негромкий; он не услышит и половины разговора. Бранясь про себя, он выбрался из-за коробок, чувствуя себя бабочкой, расправляющей смятые крылья после тесного кокона и резонно опасающейся стать обедом для зоркой птицы.

– Поранил ногу? – переспросила Гурьянова.
– Ступню порезал ракушкой. Илья залил рану йодом, но этого недостаточно. По телефону я побоялась сказать...
Обе женщины вдруг заговорили шепотом.
– ...эти убийства... – донеслось до Никиты.
Он дернул ногой и едва не уронил прислоненную к стене картину.
– Я возьму сыворотку у медсестры, укол сделаю сама. – Гурьянова вернулась к теме разговора. Придумать бы только какую-то версию, если заметят и спросят...
Первое, что сделала нынешняя директриса, приехав в Беловодье, – купила небольшую лодку с мотором. Тогда она была еще никакой не директрисой, а никому не известной учительницей, о которой если и судачили, то в единственном аспекте: какого черта столичная дамочка забыла в их захолустье. Однако Гурьянова была из той редкой породы людей, которые ухитряются сочетать в себе доброжелательность с замкнутостью. Тех, кто наседал на нее слишком напористо, она не осаживала, но в какой-то момент переставала отвечать на вопросы. Стояла, улыбалась, молчала. Неприязни и демонстративности в этом было не больше, чем в цветении пиона. Казалось, Гурьянова ненадолго вынырнула из своего естественного безмолвия, а теперь вернулась обратно.
Все это вместе производило неожиданно сильное впечатление.
– Хорошо, предположим, все получится. А с медсестрой? Кира Михайловна!
– Что? Да, медсестра... Я договорюсь. Придумаю про кого-нибудь из наших мальчиков – упал, поранился, боится показаться врачу...
– Только не про Гнусина, – хмыкнула старуха.
– Начинается!
– Слышали, что придумал этот сопляк?
– Мне говорили, что у вас с ним вышло недоразумение.
– Если макание мордой в его собственное дерьмо можно назвать недоразумением, – весело отозвалась Шишига.
Никита мысленно сжал тощую чешуйчатую шею старухи, подставил блюдечко под разинутую пасть и наблюдал, как с ее клыков сочится яд.
– Вы, Вера Павловна, как ребенок, – с досадой сказала Гурьянова. – Зачем понадобилось травить мальчика?
– Ненавижу детей!
– Не выдумывайте.
– Святая правда! Наконец-то могу себе это позволить.
– Вы не можете себе позволить этого не скрывать.
– Бросьте! Что они, негры? Это черномазых законом не любить запрещено. Хотя, будь моя воля, я бы тут организовала хлопковые плантации...
– Вера Павловна!
– Вы полагаете, он скромник с прибабахом. – Шишигина наклонилась к Гурьяновой. – А он умненький мерзавец! Червяк, но червяк острозубый, к тому же с присоской. Прозвище характеризует его удивительно точно. Поверьте мне, Кира Михайловна! Я видела множество детей. Дрянные попадаются среди них чаще, чем принято думать, но знаете что? – они исправляются с возрастом. Посмотрите на Бялик...
– Вы сначала поймайте Бялик, чтобы на нее посмотреть, – перебила Гурьянова. Сказано было с недовольством, но обе почему-то рассмеялись.
– Мне другое любопытно. Отчего все ухватились за этого Мусина, как за волшебную палочку?
– Кажется, я понимаю, – задумчиво сказала Гурьянова. – Все наши авторитеты – земные, обычные. Людям ведь нужно, в сущности, одно: чтобы Бог на них посмотрел. Вот они и цепляются за крыло ангела, хотят на нем подняться в небеса, как на лифте. А назначают ангелами всяких проходимцев, потому что нормальный человек, если обозвать его ангелом, шарахнется и убежит.
Старуха хмыкнула.
– Усложняете! Дуры они, и нечего тут разводить психологию. Если в голове не живут свои мысли, там будут жить чужие.
– Может, и так...
– Все талдычат: голубоглазый, голубоглазый! А у него глазки узкие, припухшие и цвета дорожной пыли. Восторженные идиотки заразны, милая моя. Помяните мое слово: месяц-полтора – и его назначат новым чудотворцем. Я не против, только сперва пусть пройдет через мытарства...
– Вера Павловна, я вас прошу, ну не ссорьтесь вы с тринадцатилетним мальчишкой.
– Хе-хе! Не самое плохое развлечение, доложу я вам! И смешно, и стыдно, но, знаете, успокаивает.
– Телевизор посмотрите, – посоветовала Гурьянова.
– Тьфу! Там одни симулякры. А тут – ух! Упырь своего разлива. Вызрел, миленький, как огурчик в теплице. Удивительные личности у нас рождаются раз в десять лет...
Старуха осеклась, будто внезапно лишилась языка. Молчание длилось и длилось, и Мусин, не удержавшись, выглянул из-за двери.
Две женщины смотрели друг на друга, и на лицах у них был страх.
* * *
монализа

Кто остался под холмом

1
Никто не мог сказать достоверно, когда город под названием Беловодье возник на карте.
Автомобилист назвал бы его маленьким, пешеход – большим, любитель достопримечательностей – провинциальным, любитель провинциального – сказочным; в общем, это был один из тех городков, о которых люди посторонние могут узнать разве что из атласа путей сообщения.
Убегая от реки, город взбирался по холмам и утыкался в ворсистый подол леса. В бесснежные зимы к окраинам выходили волчьи стаи. Старуха Макеева рассказывала, что однажды отбилась от зверя клюкой; недоброжелатели распускали слухи, что это была смирная соседская лайка.

С Макеевой все и началось.

[Spoiler (click to open)]
Первый шаг к известности Никита Мусин сделал в тот день, когда она умерла. Сидели вечером в кругу возле костра, болтали о диковинном и жутком, и в наступившей паузе Никита многозначительно сказал:
– Сегодня утром я наблюдал в саду прозрачную фигуру.
На него посмотрели с интересом, но без ожидаемого восторга.
– Старуху, – уточнил Никита. – Мертвую.
– С косой? – фыркнул кто-то.
– У нее свеча была, – холодно ответил Мусин. – Лицо серое, а вместо глаз... – он выдержал паузу. – Монеты!
– Так взял бы! Курили бы сейчас "Кэмел", а не эту дрянь.
Никита натянуто улыбнулся.
Выдумывая старуху со свечой, Мусин ничего не знал о покойнице. Макееву хватились на следующий день и тогда же установили, что она скончалась сутки назад, ранним утром.
На Никиту впервые в его жизни взглянули заинтересованно.
В тот момент Мусин еще не осознал, что за возможность ему подвернулась. Он отмочил успешный цирковой номер в луче прожектора, который на миг высветил его среди безликой толпы, и все, чего ему хотелось, – подольше оставаться в ярком круге.
– Старуха предупредила меня. – Никита понизил голос. – Сказала, что... – Мусин запнулся, пытаясь сообразить, как не попасть в ловушку собственной выдумки. – ...что вскоре произойдет что-то особенное!
Если бы жизнь в Беловодье текла так же тихо и спокойно, как прежде, Никита канул бы в темноту безвестности. Но два дня спустя на трассе перевернулся рейсовый автобус.

Узнав, что никто не погиб, Никита всерьез огорчился. Авария без жертв – то же самое, что безалкогольное пиво: не настоящая.

2
В одиннадцать утра Никита шел по улице Гагарина, неся портфель с нотами. Мать настояла, чтобы даже летом сын занимался с восторженной старой девой, чьи ученики годами мучили старенький рояль – прекрасный, между прочим, Циммерман, не заслуживший всех этих во-поле-березок и рвущих душу сурков-компаньонов.
Портфель был взят для отвода глаз. Учительнице Мусин что-то небрежно соврал, зная, что проверять она не станет.

Он потоптался в универмаге, проплыл за пыльным стеклом аптечной витрины. Его видели на почте, на автобусной станции. Сторонний наблюдатель решил бы, что Никита болтается без дела, однако в действительности Мусин трудился не покладая рук, напоминая о себе на каждом углу.
Вот уже три недели город был охвачен лихорадкой. Просачивались во все щели, как сквозняки, удивительные новости: Никита Мусин был избран! Старуха Макеева назначила его своим проводником в мир живых.
Предсказав аварию с автобусом, Макеева замолчала на четыре дня. На пятый явилась снова. "Береги матерей, а пуще того – невинных чад, – велела покойница. – Раны их глубоки".
Кое-то из старшего поколения встрепенулся, однако предупреждение было слишком туманно. Да и как беречь матерей? Им и так материнский капитал положен.
Ночью с территории хлебозавода сбежали три дворняги. Двое разбрелись по соседним дворам, чтобы переругиваться с местными лохматыми сторожами, а третья добралась до спортивной площадки при школе.
"Мама, смотри! Там собачка в кустах!"
Ребенок и женщина оказались в больнице с укусами.
"Покойница вещает через мальчика!" – разнеслось по городу.

Наконец-то Мусина заметили! Никита, словно терминатор Т-1000, начал принимать форму, которая соответствовала подсознательным ожиданиям зрителей. Он выпросил у отца льняную рубашку и подпоясался тонким ремешком. Рубаха была ему велика, субтильный Никита казался в ней совсем хрупким. Он зачесал вперед русую челку, посмотрел в зеркало и рассмеялся: отрок Варфоломей!
В его умненькой голове все давно вызрело, обрело цвет и форму. Пусть умозрительно, но он смоделировал чудо – личное, строго индивидуального пользования. Оставалось воплотить его в жизнь.

С дворнягами ему исключительно, невообразимо повезло. Никита не имел к их побегу никакого отношения. Доподлинно установили, что собаки сделали подкоп под забором. Фантазия самого Мусина застопорилась на идее подпилить опору качелей, но он не успел. Вне всякого сомнения, его ждало бы разоблачение; Никита запоздало представил себя возле позорного столба и содрогнулся.
Следующее послание он продумал намного тщательнее: исписал три страницы, прежде чем выбрал конечный вариант. "Явится демон огненный и пожрет Беловодье, а из пепла выстроит башню до небес".
Отлично! На это они клюнут.

Никита увлеченно решал техническую задачу: как устроить дистанционный поджог, чтобы ни одна деталь не указывала на умысел. Испорченная проводка? Или свеча с горючей смесью, запаянной в восковой капсуле? Фитиль дотлевает, разлетаются огненные брызги...

Если бы кто-то сказал Никите Мусину, что то, что он собирается сделать, не совсем нормально, Никита посмотрел бы на него как на дурака. Да ведь он единственный вменяемый человек в Беловодье! Мать – клуша: одна мысль в голове и вторая за пазухой на тот случай, если забудет первую. Отец поумнее, но тоже ничего не смыслит. Они словно глупые дети, бесконечно крутящиеся на карусели. Но их сын не таков! Немного наблюдательности, щепотка расчета, капля удачливости – и его лошадь выломает металлический штырь, спрыгнет с платформы и помчит его по прямой дороге к успеху.
Никита шел по городу, улыбаясь своим мыслям. Вот-вот исполнится третье предсказание, и засияет Никита Мусин в лучистом ореоле славы – спаситель Беловодья!

– Смотрите, Мусин!
– Никита, идите скорее к нам!
Три женщины расплылись в улыбках, заметив мальчика.
– Рассказывайте! Она являлась вам снова?
Никита с таинственным видом прижал палец к губам и подался вперед. Три головы с химической завивкой склонились к нему.
– Думаю, Антонина Петровна скоро вернется. У меня... – он выдержал драматическую паузу, – предчувствие. Что-то страшное грядет...
Все ахнули.
– Духовидец! Среди нас!
Скрипучий хохот заставил их осечься; так могла бы смеяться щука, сожравшая Емелю.
Желтые зубы неисправимой курильщицы. Длинное смуглое лицо, похожее на сушеный финик. Набрякшие веки сползают на глаза, точно шляпки старых подберезовиков.
– Здравствуйте, Вера Павловна! – нестройно поздоровались все.
– Духовидец, значит. – Если бы яд из ее голоса старухи Шишигиной было преобразовать в вещество, получился бы стрихнин. – Что там Макеева вещает – повысят нам пенсию, нет?
Мусин, прекрасно понявший издевку, молчал.
– Вера Павловна, случай и в самом деле уникальный...
Шишигина глянула косо, и бедную заступницу как ветром сдуло.
– Дуры! – зычно сказала она. – Этот говнюк вам головы морочит. Чуда захотелось? Чудеса не так происходят.
Говнюка Никита не стерпел.
– Зря вы так, Вера Павловна! Меня можете оскорблять сколько хотите, но Макеева не заслужила такого отношения!
– Макеева была дура похлеще этих, – отрезала Шишигина. – До девяноста лет доживают или очень умные, или совсем пустоголовые. Тебе, мальчик, славы захотелось! Еще труп не остыл, а ты его уже оседлал и в рай поскакал!
К ним начали стягиваться прохожие.
– Я виделся с Антониной Петровной, клянусь! Она приходила в наш сад и говорила со мной!
– Не бзди, пионер.
– Отчего вы мне не верите? – Голос Мусина дрогнул.
– Глазки-то бегают! – ехидно заметила Шишига. – Что у тебя дальше по плану намечено? Пожар, что ли?
Никита побледнел.
Однако страх подсказал ему верную тактику. Придав своему лицу выражение необычайной кротости, Мусин беспомощно развел руками:
– Можете считать меня фантазером, или, я не знаю, шизофреником... Я бы, наверное, и сам так решил, если бы увидел себя со стороны (слабая улыбка, понимающие улыбки в ответ). Честно говоря, в первый раз я перепугался. Все, крыша едет! Но только... (запнуться, стереть улыбку, посмотреть проникновенно)... понимаете, теперь я знаю: Антонина Петровна оберегает наш город. Ведь я – ну, кто я такой? Никто! Даже учусь на тройки! А она – она наша заступница...
– За что тебя прозвали Гнусом? – перебила старуха.
От ярости у Никиты побелело в глазах. Он забыл о восторженных зрительницах; ему хотелось лишь одного: так напугать старую тварь, чтобы она обмочилась и уползла в свою нору опозоренной.
– Я не хотел говорить, Вера Павловна. – Его голос непритворно дрогнул. – Клянусь, не хотел!
– Что ты там опять придумал?
– Теперь я понимаю, что должен предупредить вас... Может быть, все еще можно изменить... Если вы покажетесь врачу...
– О чем ты, Никита? – Кудрявые дуры встревожились.
– Тихо! Не мешайте ему!
Мусин набрал воздуха в легкие.
– Антонина Петровна сказала, что вы скоро умрете!
Вокруг скомкалась тишина.
Раздавшийся мгновение спустя хриплый смех смыл с их лиц почти одинаковые маски изумления.
– Соври что-нибудь получше, Гнусин. Ох, прости, Мусин! – Шишига осклабилась и вдруг подмигнула ему, словно они вдвоем затеяли хорошую шутку. – Совсем памяти не стало! Значит, лет до ста проживу.
Глядя вслед удаляющейся старухе, Никита думал об одном: она должна сдохнуть в ближайшее время.

(продолжение следует)
Лето

масло

Знакомый врач рассказывал.

Работал он когда-то массажистом, и один из благодарных клиентов привёз ему в подарок из Греции чемоданчик с маслами для массажа. Было их, кажется, пузырьков тридцать, а может, даже пятьдесят – самых разных видов. Знакомый обычно пользовался незамысловатым джонсоном бэби, и потому ко всем этим апельсиновым, виноградным, жасминовым и прочим избыточным нероли прибегал редко. Но иногда прибегал.

Однажды ему показалось, что пузырьков в чемоданчике стало меньше. Он списал это на свою рассеянность. Через пару дней сомнение переросло в подозрение, подозрение сменилось уверенностью. Кто-то подтыривал масло.

Collapse )
Лето

подслушанное

Краснощёкая женщина лет сорока в пуховике, опушенном богатейшим изумрудным мехом шанхайского барса, громко и напористо говорит в телефон:

- Нина! Послушай! Я дожила до того, что шею брею себе сама! Разве для того меня мать рожала, Нина?!

Перед моими глазами проносится картина: женщины в роддоме. Идут робкой вереницей за деловитой санитаркой, одёргивают халаты, тихонько откашливаются. Заходят на цыпочках в застеклённый бокс, где спят новорожденные. Каждая находит своего, достает из кармана карандаш, мусолит. И на табличке, прикреплённой к кровати, в графе "Жизненное предназначение" выводят:

– "чтобы родила мне троих внуков",
– "чтобы подал стакан воды",
– "чтобы выучился на юриста",
– "чтобы вырос интеллигентным человеком, а именно закончил музыкальную школу по классу аккордеона".

А одна тётенька садится на корточки и напряжённо думает. Написать "чтобы сама брила себе шею" или не нужно? Написать или нет?

– Ваши запросы будут рассмотрены в недельный срок, – привычно сообщает санитарка, расхаживая туда-сюда. – Нет, не всем согласовывают. Процентам двадцати восьми где-то. Женщина, у вас в слове "аккордеон" две ошибки.
– Что, могут не принять?
– Примут. Но все-таки напишите лучше "шахматы".

"Надо что-нибудь масштабное придумать, – думает тётенька. – Не позориться насчёт шеи! Чай найдётся добрый человек, который побреет, если что".
И медленно выводит, скрипя карандашом:
– "Чтобы открыла новый..."

Тут грифель ломается.


– Нет уж, Нина! – экспрессивно говорит женщина в телефон, удаляясь. – Меня эта сучья жизнь так эпилировала...
Окончание фразы теряется где-то в метели.

Шанхайский барс напоследок удовлетворённо подмигивает мне и самозабвенно переливается всеми десятью тысячами своих шерстинок, словно гигантское павлинье перо.
Лето

к этому вашему так называемому

– ...а жизнь, Лёня, не имеет никакого отношения к этому вашему так называемому счастью.

Я резко останавливаюсь и ищу глазами, откуда это донеслось.

Вокруг парк. В глубине парка больница. В больнице лежит моя бабушка. Она не узнаёт меня, но помнит, что я существую. Поэтому иногда она спрашивает, когда вернётся Алёна. "Скоро, бабушка, – успокаиваю, – скоро". Спустя месяц начинаю ловить себя на том, что задаю этот вопрос уже сама себе, в рабочем, так сказать, порядке. Смотрю в зеркало, вижу там кого-то хоть и с неуловимо знакомыми чертами, но глобально – бесповоротно чужого, и спрашиваю его в тревоге: а когда вернётся Алёна?

И в точности как и бабушка подозреваю, что в ответ мне врут.

– Покрути мне ещё мозги напоследок, - язвительно советует в ответ тот, кого назвали Лёней.

Два старика на соседней аллее.

Её я знаю. Она лежит в бабушкиной палате. Из тех женщин, которые, завидев в дверях Смерть, вздёргивают все свои три подбородка и очень убедительно просят: "Голубушка, будьте любезны, наденьте бахилы. Не люблю грязь". Тяжелая, грузная, всегда устремлённая вперёд – ледокол Красин в китайских тапочках.

Муж у неё сухой кузнечик, насмешливый и какой-то очень лёгкий. Не идёт, а парит в десяти сантиметрах над землей, живенько передвигая ногами только для вида, чтобы не смущать окружающих. Ни в больнице, ни на аллее не оставляет за собой следов. Шапочка на нём ядовито-розовая в полоску. Отродясь не видела таких дурацких шапок.

– Было б что крутить! - фыркает старуха. Получается у неё смачно, со вкусом. Хочется предложить ей сена, тёплое стойло и отскочить подальше, чтоб копытом не врезали.

А вот двигается еле-еле. Словно льды стиснули её большое неповоротливое тело и не выпускают, и колют, как тореадоры упавшего быка, пиками айсбергов.

Но она несгибаемая старуха. Медсестер шпыняет, с врачами разговаривает свысока, будто делает им одолжение. Снисходит, в то время как остальные лебезят и заискивают. Больных и всякую родственную шелуху вроде меня начисто игнорирует.

[читать дальше]

– Всю жизнь через тебя терплю унижения, – театрально горюет старичок.
– Хуже, чем эта шапка, я тебя не унижу! – парирует она. – Лёня! Сними!
– Лида! Иди нахер, – не меняя интонации предлагает он.

И оба вдруг начинают смеяться. Их смех похож на диковатое уханье и скрип. Так могли бы смеяться деревья или, допустим, энты перед решающей битвой с Мордором, когда уже ясно, что большинство поляжет в сражении.

Бабушка сидит на кровати и смотрит в никуда. Она постепенно оплывает, как воск в тепле, глаза по утрам у нее затягиваются корочкой, с каждым днём всё более твёрдой, как будто она больше не хочет смотреть наружу, хочет лишь закрыться от нас, чужих пугающих людей, законопатить щели, окуклиться и замереть. Я бережно протираю ей лицо ватными дисками, дойти до туалета – целая проблема, каждый раз это мучительно тяжкий поход, сорок девять шагов по больничному линолеуму до заветной двери, а обратно почему-то пятьдесят три. Не знаю, отчего обратно дольше.
– Когда вернётся Алёна?
– Скоро, бабушка, скоро.

Шесть старух в моей палате, пропахшей содержимым подгузников, несвежим бельём, затхлыми ртами, лекарствами, раздражением замотанных медсестёр. Я всё чаще чувствую себя седьмой.

Однажды наступает самый отвратительный день. День, когда всё идёт даже хуже, чем обычно. Мы едва не падаем по дороге в туалет, медсёстры орут на меня, бабушка плачет в испуге, я пытаюсь успокоить её и нарываюсь на её ярость. "Где Алёна? Не трогайте меня!"

Я всё-таки дотаскиваю её до палаты. Сто кило против моих пятидесяти: бабушка выигрывает этот бой ещё до сигнала рефери. Я стою, взмокшая, вцепившись в спинку панцирной кровати, тяжело дышу, и перед глазами у меня плавают красивые чёрные круги, густые как масло.

– Сутулишься! - строго замечают сзади. – Держи спину прямо.

Я рефлекторно выпрямляюсь прежде, чем успеваю понять, что произошло. Оборачиваюсь.

Целых три секунды бабушка смотрит на меня прояснившимися глазами и осуждающе качает головой. Это её любимое наставление, она вечно укоряла, что я не слежу за осанкой.

Если можно ошпарить счастьем, то со мной случается ожог девяноста процентов поверхности тела.

Я ещё ничего не знаю о том, что у таких больных бывают просветления, после которых часто наступает ухудшение. Мне понятно лишь одно: бабушка вернулась. Горячая волна толкает изнутри, я натыкаюсь взглядом на выросший в дверях ледокол Красин с зубной щеткой в руке и пытаюсь объяснить ему, что происходит, потому что такую огромную радость невозможно держать в себе.

– Узнала! - горячо говорю я, стараясь не расплакаться. – Она меня узнала! Она поправится?

Старуха бросает взгляд на мою бабушку, привалившуюся к стене и снова глядящую перед собой бессмысленно и кротко. Потом смотрит на меня.

– Обязательно поправится, – очень ласково и с такой абсолютной верой, что меня оставляют последние сомнения, говорит она и кладёт тяжёлую влажную руку мне на плечо. – Все поправятся.

Именно сдержанная ирония больше прочих эмоций соответствовала бы сказанному, но в голосе этой властной жёсткой старухи нет ни тени насмешки. Сила её убеждённости такова, что я верю во всё сразу. Конечно же, все поправятся! Непонятно, как я вообще могла в этом сомневаться.

Я обнимаю сначала её, потом бабушку, потом снова её, я тычусь как щенок, и она терпит, хотя вряд ли ей приятны мои объятия.

Этого заряда мне хватит на целый месяц. Даже несмотря на то, что неделю спустя старуха не выйдет утром в коридор, пропахший жидкой овсянкой.

Полагаю, ей удалось настоять на бахилах. Большой силы убеждения была женщина.

Её муж станет тяжело шаркать ногами по больничному истерзанному линолеуму, мигом спустившись на землю – воздушный шарик, привязанный к корме ледокола "Красин", который затонул.

Но пока все живы, и мы стоим в дверях, а бабушка смотрит в окно, где как будто специально для нас раздернули шторы и стало видно небо, заботливо отретушированное богом: золотое по краям, синее над головой.

кто-то должен все время смотреть на свет
повторяя упрямо что смерти нет
потому что в действительности у тьмы
нет другого оружия только мы

(с, Ася Анистратенко)
Лето

про издевательства

В больнице возле процедурного кабинета висит картина: на переднем плане ромашки с колосками, за ромашками домик, за домиком ёлки. Довольно посредственная картина, надо сказать. Мужчина рядом со мной смотрит на нее, не отрываясь, будто перед ним Левитан над вечным покоем, потом цедит сквозь зубы:
- Девушка, давайте сначала вы пойдете.
- Давайте, - говорю. - А почему? Вы же первый пришли.
- Не люблю я это...
"Хочет собраться с духом", - понимаю.

И вот сидим мы с ним вдвоем, медитируем на ромашки, пока не высовывается медсестра и не рявкает ласково "следующий!"

Выхожу через пять минут. Мужчина взглядывает на меня затравленно, в глазах немой крик о помощи. Больше всего он хотел бы оказаться среди ромашек и колосков.
- Там хорошая медсестра, - сочувственно говорю я, - у вас даже синяка не останется.
- Синяк... - нервно бормочет он. - Синяк пусть будет... Кровь жалко! Кровь у меня не лишняя.

Я начала бестактно смеяться, он яростно зыркнул на меня и побрёл, шатаясь, в процедурный кабинет.

Тут просится дописать "и больше я его не видела". Тем более что это правда.

А в палате, куда люди приходят полежать под капельницей, случилась дискуссия. Капельница капает долго, минут сорок. И для пациентов, чтобы не скучали, работает
телевизор.

Сначала были включены новости. Потом кто-то здраво заметил, что всем присутствующим и так довольно хреново, не стоит усугублять. Новости переключили на сериал, где немедленно кого-то убили, убитый дико кричал, деревья вокруг кричали, свидетели убийства тоже кричали, и музыка кричала, и потом ещё наступил такой дополнительный звук, как будто режиссёра придавило комодом, но оба успели вскрикнуть напоследок. Не знаю, как лучше объяснить.

- Вы что, издеваетесь? - сказала одна женщина с седыми волосами.

Медсестра снова переключила канал.[читать дальше]

Там снимали с помидоры шкурку. Крупным планом. Сначала бедную помидорину от души ошпарили кипятком. Она резко пожухла и утратила яркость и свежесть. Глянцевитость девичья слетела с неё навсегда. У меня к горлу подступил ком, стало ясно, что я нашла объект для отождествления. До этого несчастной помидорине надрезали кожу на макушке: крест-накрест, без малейшей жалости. И вот, надрезав и ошпарив, принялись стягивать эту кожицу, которая всего минуту назад казалась тугой, гладкой и ликующей, а теперь выглядела сморщенной и тоненькой, как пожухлый листик. Обнажилась беззащитная алая мякоть в прожилках. "Берём самый острый нож..." - с нехорошей улыбкой начал ведущий, и тут мужчина в углу потребовал переключить.

- Вы что, издеваетесь? - снова сказала женщина с седыми волосами.

Другая добавила, что наконец-то нашли подходящую передачу, сколько можно щелкать по каналам, на всех не угодишь, где еще она узнает столько полезной информации.

- Лучше что-нибудь про животных, - настаивал мужчина.

- А если они будут спариваться? - внезапно подала голос женщина учительского вида, в блузке с жемчужными пуговками. Сказано это было со сложной интонацией, где надежда и осуждение смешались в равных пропорциях.

Наступило молчание, которое нарушил старичок рядом со мной.

- Любви всем хочется, что ж, - сказал он и кокетливо потёр неряшливую щетину.

- Уберите помидоры! - попросил мужчина. - Лучше новости.

Конечно, так подставляться было нельзя. На него обрушились обе женщины, спрашивая наперебой, чем лучше и что такого хорошего можно увидеть в новостях, чего не покажут в кулинарной передаче.

- А вот недавно Шойгу этот приезжал в деревню! - сказал старичок. - Как её... Забыл название.

- Помолчите! Дайте посмотреть! - басом потребовала женщина, жаждавшая полезной информации.

Мужчина понял, что апеллировать надо прямо к высшей инстанции, и громко сказал медсестре:

- Девушка, у меня желудок сведет от голода. Я с утра не завтракал.

Медсестра взяла пульт и с ненавистью ткнула на кнопку.

- Набор "Королевский гламур", - провозгласила, лучезарно улыбаясь, ведущая и развернула синтетический красный плед формата "Лопни мои глаза" на весь экран.

- Вы что, издеваетесь? - хмуро спросила женщина с седыми волосами.

И тут я поняла, что она оперирует всего одной фразой и этих слов ей вполне достаточно, ибо они годятся на любой случай жизни. Перед мысленным взором моим прошла вереница известных личностей, от Карла Первого до Юрия Гагарина, и каждый из них в нужный момент спрашивал: "Вы что, издеваетесь?" Замыкала этот ряд почему-то собака Павлова.

Я закрыла глаза и тихонько уснула под нарастающие споры о том, что будут смотреть голодные сердитые больные люди. Разбудила медсестра, уже другая, которая пришла освобождать меня от капельницы. Заткнула мне ватой дырку в локте и говорит: "Прижмите крепче. А то не остановите и вся вытечет".

Вы что, хотела сказать я, издеваетесь?

Но вместо этого сказала "спасибо".

Тоже ведь абсолютно универсальное слово, если подумать. Из всего ряда выдающихся личностей не подходит оно только собаке Павлова.
Лето

замыслил я побег

Недавно с друзьями гордо делились друг с другом впечатлениями о школьных драках, в которых довелось участвовать. И мне вспомнилось, как в третьем классе мы с группой свободолюбивых товарищей пытались сбежать с продленки.

Воспитательница увидела нашу банду уже во дворе и бросилась за нами, выкрикивая будьте вы прокляты, маленькие ублюдки ласковые слова убеждения. На некоторых из беглецов, слабых духом, это подействовало. Я же вместо того, чтобы вернуться, припустила быстрее и врезалась в массивную колонну, очень некстати торчавшую посреди двора.

Вечером папа вернулся с работы и сразу прошёл в комнату, где бледная мама хлопотала надо мною. Рассеченный лоб пятью часами ранее был зашит в травматологии, но вид у меня был тот ещё.

– Скажи ей что-нибудь, балбесине! - воззвала к нему перенервничавшая матушка (звонок из школы, поездка в больницу посреди рабочего дня, мои вопли, когда зашивали лоб, торжественное возвращение домой с перевязанной головой и кровью на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве).

Папа посмотрел на меня, подмигнул и сказал одобрительно:
– Хорошая была попытка!

Платформу девять и три четверти изобретут только через восемь лет.
А то бы, глядишь, и получилось.
Лето

...

В продолжение нашей маленькой классификации девочек.

Периодически ко мне в комментарии приходит Женщина, которую большинство из вас хорошо знает (а меньшинство пытается в себе истребить). Зовут её Женщина с Диагнозом.

Женщина с Диагнозом представляет собой бойкое, как навозная муха, существо с выпученными глазами. Да-да, чтобы лучше видеть тебя, моя крошка.

В руках Женщина держит справку. Нет, это не она тяжело больна, как вы могли подумать. В справке диагноз для вас.

Будучи по природе правдорубом, Женщина с удовольствием сообщает вам, что:
- ваши дети умственно отсталые, если не читают в четыре года,
- ваша собака имеет аутичный спектр, если не читает в четыре года,
- у вас самих профнепригодность и будет лучше для всех, если вы переквалифицируетесь в сборщика гнилой антоновки,
- зелёный цвет в одежде выбирают только асоциальные личности с родовой травмой и неспособностью к концентрации. Впрочем, вы небезнадёжны, если только вовремя обратите свои устремления к антоновке (см. предыдущий пункт).

Как и все люди с фанатичным блеском ненависти в глазах, Женщина с Диагнозом желает вам только добра.
[читать дальше]

У неё высокая склонность к обобщениям, и она, в отличие от вас, способна мыслить широкими категориями. Вы жалуетесь в журнале, что зарплаты катастрофически не хватает на жизнь? Женщина с Диагнозом объяснит, что все москвичи ленивы, как обожравшиеся коалы. Вы, конечно, можете сбить её с ветки метким выстрелом, сообщив, что все тридцать пять лет своей никчемной жизни обитаете в городе Мормышинск, но она отряхнется, вытащит пассатижами из груди пулю и отплатит вам, рассказав, что в Мормышинске самые высокие зарплаты во всём Обледенело-Пельмецком округе. Поэтому вы истероидный психопат с патологической лживостью. Не подходите к ней, она будет кричать.

Женщина с Диагнозом идёт по жизни, смеясь, но это горький смех единственного здорового человека во всём этом дурдоме. Для каждого встречного у неё есть название болезни и тёплое слово прощения, которым она напутствует, уходя, непонятно почему взбесившегося пациента.

Но за выздоровлением – это не к ней. Она лишь диагностирует проблему, а лечиться, пожалуйста, вон к тому Мужчине с Анализами.

Существующей проблемы, а не то, что вы подумали.