Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

монализа

Bad Romance

На бегу поделюсь чудесным кавером на леди Гагу. Наверняка многие уже видели, но вдруг есть и те, кто не.

Для начала – сама Гага, освежить в памяти.



А это - Postmodern Jukebox. Мне нравится у них далеко не всё, но этот кавер, во-первых, и сам по себе кажется мне удачным, а во-вторых - ну какая же сияющая у них чечёточница, Сара Райх. Здесь, конечно, работает в том числе и контраст между ней и исполнительницей.



Ну, и третий кавер – дурацкий (в хорошем смысле: я очень люблю дурацкие вещи), талантливый и в безобразной записи. Любопытно, что когда я нашла тех же ребят в хорошем качестве, смотреть на них не смогла. Исчез кураж, шутовство и то состояние, о котором говорят "чуваков прёт"; осталась честная работа, хорошие голоса, качественно отработанный номер – и больше ничего.



ЗЫ: для качественной записи их ещё и одели в одинаковые футболки и штаны, как каких-нибудь госпеловцев. Братцы, да тут половина обаяния – в их семейных труселях и разномастных шортах!
Лето

Бумажный занавес, стеклянная корона

Маленький. Чисто ознакомительный, чтобы те, кто ждали Бабкина и Илюшина, понимали, куда тех занесло на этот раз ).

"Когда сильно запахло картошкой-фри, Сергей Бабкин не поверил собственному обонянию. Он искоса глянул на Жору, но телохранитель стоял с непроницаемой физиономией и на посторонние раздражители не реагировал.

А немолодая женщина уже расставляла на столе яства. Гамбургеры, щедро политые кетчупом. Рассыпчатые дольки золотой картошки. Кока-кола в больших бутылках.

Бабкин замигал. Это и есть роскошный ужин, на который Грегорович созвал друзей?

И не просто друзей. Цвет отечественной эстрады. Знаменитостей, чьи лица известны каждому, хоть иногда включающему телевизор.

Collapse )
Лето

письмо

Мне принесли гвоздички: маленькие, похожие на полевые. Стояли они долго, почти месяц. А достояв отпущенный им срок, не завяли, а выцвели. Остались с прямыми жесткими стеблями, не опустив и не сморщив ни одного цветка.
Но там, где горели алые лепестки, стали блекло-розовые, а ликующий белый выродился в тень самого себя. Кажется, оставь я цветы в вазе ещё на неделю, они бы просто растворились в воздухе.

Подумалось, что вот так, пожалуй, могла бы выглядеть идеальная старость. Ни тебе отвисающих складок, ни морщин: медленное выцветание, процесс, обратный проявке: на фотокарточке постепенно исчезают черты и знаки. Пока не остаётся белый лист, сиречь – небытие.

Но на белом листе проступают слова.

Всё дело в том, что у этой старухи была открытка, новогодняя открытка с ёлкой и крутыми завитками синей вьюги. Открытка в больнице – довольно глупая вещь. В больнице часто трогательные, хорошие, добрые вещи отчего-то выглядят глупыми. А эта была ещё и хронически неотправленная, что меня тихо выводило из себя. Очевидно, как надругательство над самой идеей послания.

Она писала на ней каждый день. Доставала из ящика ручку. Садилась на край продавленной кровати, поближе к тумбочке. Эти панцирные кровати в больнице хуже ям, честное слово. В яму упал один раз – и всё. А тут чем дольше лежишь, тем глубже проваливаешься.

И медленно начинала выводить слово за словом.

За те два месяца, что я наблюдала за ней, не было ни одного дня, когда она изменила бы своему ритуалу. Худая старуха с целлофановыми глазами, с туго обтянутыми, как луковицы в сетке, скулами и подбородком, воплощение той самой идеальной старости без морщин, брала одну и ту же открытку и писала на ней, выводя всё новые и новые пожелания поверх уже высказанных.

Я знаю, что пожелания, потому что ещё застала то время, когда открытка была белая.

У старухи был прекрасный почерк. Так что поначалу, пока всё это не превратилось в безумные напластования каллиграфической вязи,

Collapse )
Лето

пэчворк

* * *
Шла в наушниках по парку, слушала Guns N’ Roses, тихонько подпевала. С моей точки зрения, вела себя совершенно прилично. И только поймав диковатый взгляд прохожего, сообразила, что пытаюсь исполнить гитарное соло на натянутом собачьем поводке. Судя по глазам малютки Патрика, он вовсе не думал при этом "О, Слэш, ты величайший из гитаристов!", а просто истово желал, чтобы этого проклятого торчка уже прогнали со сцены.

* * *
Небо сегодня как будто с фабрики "Большевичка". Суконные тучи трутся и трутся одна о другую, грубые, шершавые, монотонные, как ненавистное сольфеджио в музыкалке. Ветер сырой и тяжёлый, пытается взлететь, как обожравшийся голубь, не может и от этого злится.

Утром по улице передо мной брела, старательно шаркая, девочка лет пяти в компании бабушки и рисовала пальцем на заснеженных стёклах машин буквы алфавита. Когда я её догнала, она была уже на "Д". Замедлив шаг, я наблюдала, как Мерседес украшают раскидистой "Ж". Закончив работу, девочка потопталась на месте и вдруг принялась выводить рядом нечто совсем уж странное.

Бабушка поинтересовалась, в чём причина задержки.
[читать дальше]

– Плохая буква, - задумчиво объяснило дитя. - Надо менять.

Не совсем уверена в правильности своей интерпретации, но по-моему, изменения состояли в выращивании из "Ж" раскидистого дерева и расселении на нём маленьких птичек.

Некоторое время размышляла, что хорошо бы и мне уметь так же. Сам создал Ж, сам осознал, что наделал, сам исправил. И стало дерево и птицы, а может быть, даже облака. Если постараться.

* * *

Вечером дом весь в заплатках света. По двору с гусарским свистом несётся метель, прошивает воздух тысячами снежных стежков. Под фонарями кладёт их особенно густо, практически гладью.

– Зима пришла! - бодро замечает один мужик другому, подходя к подъезду. У второго руки оттянуты продуктовыми пакетами, а физиономия до того мокрая от снега, словно метель пыталась снять с него прижизненный слепок.
– Ага, – без всякого энтузиазма соглашается он.
– А чего грустный?
– Лифт не починили.
Первый, не задумываясь, хлопает его по плечу:
– Пора лезть на Стену, Джон Сноу! Крепись, бастард!
Я ловлю угрюмый взгляд второго и понимаю, что сейчас кто-то огребёт по башке молоком, картошкой и творожными сырками "Александров".
– Лёша, бля! – прочувствованно говорит Сноу. – Шёл бы ты со своей геральдикой!

"Генеалогией", – чуть было не ляпаю я, но метель даёт мне оплеуху, приводя в чувство.
Нет, думаю, это не моя война. И мчусь домой, оставив за спиной Стену, Джона Сноу и Белых Ходоков, облизывающихся издалека на сырок "Александров".

* * *

Вышла в шесть утра с пуделем. Привычно обошла двор. По пути к подъезду внезапно свернула, оказалась на детской площадке и села на качели. Пёс встревожился, закрутился под ногами, не понимая, что это я затеяла.

Взяла его на руки, и он тут же притих и свернулся у меня на коленях, основательно перепачкав грязными лапами пуховик. Сидела, раскачивалась на пустой площадке, в пустом дворе, в пустом городе, на пустой планете с маленьким верным псом на руках, под скрип качелей и беззвучные песни снежинок, летящих из прекрасного, совершенно пустого неба.
Лето

подслушанное

Краснощёкая женщина лет сорока в пуховике, опушенном богатейшим изумрудным мехом шанхайского барса, громко и напористо говорит в телефон:

- Нина! Послушай! Я дожила до того, что шею брею себе сама! Разве для того меня мать рожала, Нина?!

Перед моими глазами проносится картина: женщины в роддоме. Идут робкой вереницей за деловитой санитаркой, одёргивают халаты, тихонько откашливаются. Заходят на цыпочках в застеклённый бокс, где спят новорожденные. Каждая находит своего, достает из кармана карандаш, мусолит. И на табличке, прикреплённой к кровати, в графе "Жизненное предназначение" выводят:

– "чтобы родила мне троих внуков",
– "чтобы подал стакан воды",
– "чтобы выучился на юриста",
– "чтобы вырос интеллигентным человеком, а именно закончил музыкальную школу по классу аккордеона".

А одна тётенька садится на корточки и напряжённо думает. Написать "чтобы сама брила себе шею" или не нужно? Написать или нет?

– Ваши запросы будут рассмотрены в недельный срок, – привычно сообщает санитарка, расхаживая туда-сюда. – Нет, не всем согласовывают. Процентам двадцати восьми где-то. Женщина, у вас в слове "аккордеон" две ошибки.
– Что, могут не принять?
– Примут. Но все-таки напишите лучше "шахматы".

"Надо что-нибудь масштабное придумать, – думает тётенька. – Не позориться насчёт шеи! Чай найдётся добрый человек, который побреет, если что".
И медленно выводит, скрипя карандашом:
– "Чтобы открыла новый..."

Тут грифель ломается.


– Нет уж, Нина! – экспрессивно говорит женщина в телефон, удаляясь. – Меня эта сучья жизнь так эпилировала...
Окончание фразы теряется где-то в метели.

Шанхайский барс напоследок удовлетворённо подмигивает мне и самозабвенно переливается всеми десятью тысячами своих шерстинок, словно гигантское павлинье перо.
Лето

(no subject)

Когда бабушка в деревне сушила мне маленькой волосы после бани, она напевала песенку. Всегда одну и ту же. "Стоят девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребят, - выводила бабушка мелодично. - Потому что на десять девчонок по статистике девять ребят!"

А мы с еще более маленьким братом Мишкой ее слушали. Нам страшно нравилась эта песня. Однажды я не выдержала и спросила, что же такое эта неведомая постатистика. Мишке тоже очень хотелось знать.

- Не постатистика, а статистика, - поправила бабушка и задумалась.

В это время мимо пробегал папа, подмигнул мне и сказал:

- Это тетка такая вредная! Все зло от нее.

Этим объяснением удовлетворились и мы с братом, и бабушка.

А когда нас с Мишкой укладывали по кроватям, папа подсаживался к нам и начинал играть. Игра была тихая и очень простая: папа открывал словарь Ожегова и зачитывал оттуда какое-нибудь определение. А мы с Мишкой должны были угадать само слово. Наперегонки. Например, папа читал: "Небольшая кадка". И кто первым крикнет "кадушка", тот и молодец. Или, например: "небольшое пресмыкающееся с удлиненным телом и длинным хвостом". Тут мы задумывались. "Чей хвост у Мишки позавчера в руках остался", - подсказывал папа. И мы хором кричали, что ящерицын, а Мишка заодно пускал слезу, потому что жалел бесхвостую (по его вине) зверушку.

Однажды папе с бабушкой пришлось уйти вечером, и с нами пришла посидеть соседка. Мы надеялись, что она останется на кухне, а мы будем перешептываться в своей комнате. Но соседка была добрая женщина и твердо вознамерилась позаботиться о бедных "городских".

- А какие вам песенки бабушка поет? - участливо спросила она, присаживаясь рядом с нашими кроватями.

- Про статистику, - честно ответила я.

Соседка посмотрела на меня странно и почему-то замолчала. Мы с братом ждали.

- Ну ладно, - не очень уверенно сказала она наконец. Огляделась, увидела шкаф с книгами и приободрилась: - А книжки какие вам читают? Вам читают книжки?

Тут настал выход моего младшего брата.

- Нам читают словарь Ожегова, - сказал маленький Мишка и очень серьезно посмотрел на соседку.

Бедная женщина поднялась, пробормотала "Спокойной ночи, маленькие" и торопливо ушла на кухню.
Лето

Котовьи песни

за три дня до нового года
на улицы выпал снег,
приглушенно пах оранжевым и зеленым,
и мерцал по покатым крышам
и по мостам скругленным,
в эти ночи мы стали видеть во сне
незнакомых котов, пришедших из ниоткуда,
певших песни, беззвучно исходившие из утробы.
это было не то чтобы похоже на чудо,
мы привыкли, что чудо – это любовь до гроба,
это спастись от бандитов, кредитов и операций.
но эти коты нам просто снились и пели,
они умели слушать и улыбаться,
в их шерстяном и легком кошачьем теле
прятались песни, пришедшие из волшебных стран,
незнакомые песни, не имеющие языка,
песни, в которых были язычки костра,
и звезды, светившие издалека.

потом они, конечно, перестали нам сниться,
это же коты, они сами гуляют где захотят,
были морозы, плохие вести с границы,
были те, кто пил и хотел застрелиться,
были те, кто завел котят.
Были те, кто всю жизнь, пока был здоров,
учился петь беззвучные эти песни,
песни другого мира, лишенные слов,
лишенные очертаний и веса, но
оставляющие следы в глазах и во снах,
пахнущие мандаринами и тем, что придет весна.
и пока эти песни без слов из иного мира
мы беззвучно поем,
мы никогда не состаримся,
мы никогда не умрем.

(с) Анна Долгарева
Лето

про звуки

Лежу под пледом, заваленная котами (котики мои слетаются на хворых как грифы на падаль), и слушаю, как во дворе за окном играет однообразная электронная мелодия. Первые такты «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете», запущенные по кругу.
Это маленький ребенок гуляет с няней, а при них какая-то разноцветная пластиковая фиговина на палке, издающая писклявые звуки. Она раздражает меня. Я закрываю глаза и пытаюсь убедить себя, что это шарманка, просто старая шарманка. И нет никакого ребенка с няней, а есть дряхлый седой шарманщик с хромой собачонкой. Усилием воли заставляю раствориться панельную многоэтажку и возвожу на ее месте длинный деревянный дом с флигелем. Исчезают машины, двор съеживается и зарастает деревьями, вдоль расчищенной тропинки белеют сугробы, дворник Федор стоит, опираясь на лопату, и вытирает пот со лба, стащив рукавицу с ладони. Шарманщик снова заводит свою шарманку, пока собачонка лежит у старика под ногами, безучастно глядя вокруг.

На этом бы мне и остановиться, но одна посконно-домотканная фантазия тянет за собой другую и, мысленно привстав с софы, я визгливо кричу в окно: «Фёдор! Фё-оодор! А ну гони отсюда этого побирушку!»

Ребенок бегает и вопит, коты сопят; настоящий, а не воображаемый дворник скребет лопатой по асфальту. Я думаю о звуках, которые исчезли за не такой уж большой промежуток времени.

Что я слышала лет двадцать пять назад?

Радио! «Здравствуй, мир, здравствуй, век, здравствуй, добрый человек!» - это утренняя побудка перед школой (удивительно, как я не возненавидела эту песню). Характерный щелчок, когда дедушка включает приемник, а потом мешанина звуков, пока он ищет нужную станцию.

Клавиши печатной машинки. К радио я равнодушна, но стрекот машинки, на которой печатает мама, звучит для меня как музыка. Мягкое цоканье клавиш, шорох заправляемого листа, четкие щелчки, когда мама отступает от края, тихий нежный звон каретки. Эти звуки ушли навсегда: я почти не умею печатать на машинке, да ее и нет.

Кроме печатной, есть еще швейная машинка - изящный маленький «Сингер», который кажется мне одной из самых прекрасных вещей в доме. Вытертое золото на черном, серебряное колесо. «Сингер» стрекочет, шуршит ткань, иногда что-то позвякивает. Я легко засыпаю под эти звуки.

Что еще исчезло... Хруст коричневой бумаги, в которую заворачивали колбасу, сыр, масло. Утробный вой холодильника - ни один из наших нынешних так не делает. Шуршание пленки на кассете, когда перематываешь ее вручную, нацепив на карандаш и быстро-быстро вращая.

А, и "клац-клац" бидонной крышки, когда идешь за молоком. Потому что бидонов у нас нет, а молоко живет в пакетах.

АПДЕЙТ: после прочтения комментариев остро захотелось дисковый телефон и патефон с пластинкой, чтобы шуршала, пока опускается игла.
Лето

Снег!

И, кажется, полноценный.

В честь этого - Чайковский в исполнении "Пентатоникса".  Одни голоса, без музыки. Я к ним тепло отношусь еще со времен вот этой записи.



ЗЫ: самый прекрасный по-прежнему тот, что в шапочке.  Он "тыбыдыбыдым" поет.