Category: образование

монализа

Человек из дома напротив-3

Начало – здесь
Продолжение – здесь


1
...Я очнулся в троллейбусе – словно вынырнул из сна. Снилось что-то важное. Но я совершил ошибку: пытался резко вытащить увиденное из памяти. В этом отношении сны подобны ящерицам: они не терпят, когда их грубо хватают, и оставляют ловцу лишь мертвый хвост.
За окном подпирала небо гигантская башня Триумф-Паласа. Я был в хорошо знакомом районе, на Соколе.
Как меня сюда занесло?
Прошлое выплывало обрывками, словно лоскуты размокшей газеты, которые проносит течением мимо потерпевшего кораблекрушение. Я мог прочесть лишь отдельные фразы.
Как я выбрался из квартиры? Помню, что дверь удалось выбить.
Голова болела так, словно накануне ее использовали вместо мяча в футбольном матче. Я пощупал лоб справа – ох и шишка! Кто-то ударил меня над виском... Если я напрягусь, смогу вспомнить его лицо.
Как я оказался в троллейбусе – вот вопрос.
Очевидно, мне удалось избавиться от веревки. Я сбежал – откуда? когда это произошло? – и зачем-то сел в троллейбус, идущий... Идущий куда?
Что это за маршрут?
– Шестьдесят пятый, голубчик, – ласково ответила сидящая рядом женщина, и стало ясно, что я говорил вслух.
Итак, я приближаюсь к метро «Аэропорт». Или, если посмотреть с другой стороны, я уезжаю из Серебряного Бора.
Мелькали осенние деревья за окном, гудели машины, и движение понемногу убаюкивало меня. Как хорошо сидеть, уставившись в окно, и ни о чем не думать. Даже грубая тяжесть в затылке понемногу отпускала.
Яснее всего из случившегося за последние дни я помнил пять фотографий в подвале коттеджа.

2
Мы познакомились на третьем курсе, когда в институте организовали театральную студию «Дикий Шекспир». Я заглянул туда исключительно из-за вычурного названия. Ставили вовсе не Шекспира, а неизвестную мне современную пьесу, из которой я запомнил только две строки.
– Водка ждёт, электричка на Петушки отправляется, кабельные работы подождут, – громко объявлял парень, балансируя на стуле как акробат.
– Революции — полтинник, гражданам — юбилейный рубль, – отзывалась девушка в папахе. Папаха ей очень шла.

Акробата я узнал сразу: Артем Матусевич, мажор и удачливый засранец.

Я терпеть его не мог. Он поступил на юридический, не прикладывая никаких усилий, а я год штудировал учебники и на экзаменах так потел от ужаса, что отсыревала даже пачка сигарет в моем кармане. У него всегда водились свободные деньги, а я целое лето подрабатывал в баре, куда он заваливался с приятелями. Три «Зеленых Веспера»! Рецепт для неудачников: взбейте в шейкере абсент, водку и джин, а на чаевые купите домой обезжиренный творог. Пару раз я едва удерживался, чтобы не прилепить с размаху сторублевку к его загорелому лбу.
Матусевич видел меня за барной стойкой четыре раза в неделю на протяжении двух месяцев. Думаете, он хоть раз узнал меня?
Черта с два.

Говоря начистоту, потому мне и хотелось швырнуть чаевые в его самодовольную морду – чтобы он наконец посмотрел НА МЕНЯ, а не на шейкер.

Определенно, мне нечего было делать в «Диком Шекспире». Я направился к выходу и вдруг услышал за спиной:
– Подожди!
Я недоверчиво обернулся.

Матусевич махал рукой, явно приглашая меня к сцене. От него можно было ожидать чего угодно, и первым моим порывом было побыстрее свалить оттуда.

Самолюбие пересилило страх. Я подошел, стараясь сохранять независимый вид.
– Нужен писатель-пешеход, – сказал Артем, сев на корточки на краю сцены, так что его лицо оказалось вровень с моим. – Третье действующее лицо. Лобана только на роли живодеров брать, а ты годишься, у тебя как раз типаж мрачного интеллигента. Может, попробуешь?
– Живодера тебе припомню! – громко сказал мордатый парень с первого ряда.
– Соглашайся! – поторопила девица. – Полчаса осталось до конца репетиции.
До меня дошло. Эти двое звали меня сыграть в пьесе.
– А режиссер кто? – туповато спросил я.
Оба засмеялись, но необидно.
– Я режиссер, – сказал Матусевич. – Давай, забирайся.

3
Спустя пару недель я рискнул спросить у Артема, отчего он позвал именно меня. Каждый день в актовом зале болтались студенты, наблюдая за репетициями. Кто угодно сгодился бы на роль.
– Ну-у-у, бурлак, ты даешь, – протянул Матусевич. Всех нас он называл бурлаками, кроме Любки. – Ты же уникум. Никто больше в этом городе не умеет готовить «Зеленый Веспер». Я, можно сказать, твой давний поклонник.
Если бы после этих слов Артем попросил меня набить морду декану, я не задумался бы ни на секунду.

Это было веселое время. Мы ставили любительские спектакли, и чем глупее они были, тем больше мы смеялись. Мы задирали друг друга. Матусевич придумал «Тайный клуб»: в институте мы делали вид, что нас объединяет только театральная студия. Артем от души развлекался всей этой дурацкой мистификацией.

В том, что случилось потом, были виноваты все мы. Но если б не изобретательность Осина, этот замысел не воплотился бы в жизнь.
После я спрашивал себя: как я мог пойти на такое? О чем я думал?
Честный ответ таков: я думал о том, что наконец-то обрел свой клан, стал частью братства. Артем твердил, что мы отличаемся от других, и я ему верил. Мы все ему верили.
В глубине души иногда шевелился червячок сомнения. Но в тот день, когда Матусевич поделился с нами своей идеей, меня охватила всепоглощающая детская радость. Я больше не был тем ребенком, которого не зовут погонять мяч во дворе. Меня взяли в игру.

[читать дальше]
4
Шубин учился на одном курсе с нами.
Шубин был невыносим.
Он был отличник, разумеется, и даже больше, чем отличник: зануда, знающий ответы на все вопросы и презирающий тех, кто не так умен. За его успехами стояла не одаренность, как у Матусевича, а унылая ежедневная зубрежка. «Пятерки зарабатывает железной задницей», – говорили про него.

Не могу припомнить, чтобы Шубин улыбался. Ухмылка и сардоническое подергивание углом рта – единственные доступные ему выражения радости. Он всегда одевался в черное, и плечи его всегда были обсыпаны перхотью, о чем он, разумеется, не знал. Смешайте гипертрофированное самомнение, заносчивость, молчаливую, но внятно излучаемую уверенность в собственной исключительности и упакуйте в безликий черный футляр. Вот вам портрет Шубина.

Прибавьте к этому, что он двигался как деревянный, постукивая тростью, и незрячее его лицо с поджатыми губами было обращено немного вверх.

В тот день первой парой стояла физкультура. Отзанимавшись, мы ввалились в лекционный зал, и Артем картинно опустился на пол: сраженный гладиатор, простирающий руки к толпе. Послышался смех.

Из-за шума и хохота никто не расслышал стук трости. Шубин аккуратно обошел сидящих, а Артем оказался у него на пути. Помню отчетливо: белая трость плавно идет вперед, точно нос ледокола, и врезается в копчик гладиатору.
Движение выглядело легким, но Матусевич взвыл от боли.
– У тебя глаза вытекли, что ли? – заорал он, подскочил и увидел слепца.
– Прошу прощения, – сдержанно сказал тот.
Артем открыл рот и закрыл.
– Да добей уж его, Шубин! – крикнули сзади. – Он все равно смертельно ранен!

Теперь засмеялись все. Глупая шутка разнеслась, как искра по сухой траве, и пожар запылал вовсю. Аудитория содрогалась от дружного скандирования: «У-бей! У-бей! У-бей!» Большие пальцы у всех опущены вниз: гладиатору Артему Матусевичу суждено погибнуть.
– Я еще раз приношу свои извинения, – невозмутимо повторил Шубин. Удивительно, но его негромкий четкий голос был прекрасно слышен во всеобщем обезьяньем гаме.
Матусевич сердечно улыбнулся.
– Ничего, брат, бывает. – Он обернулся к зрителям, широко раскинув руки. – Товарищи! Колизей закрывается на обед! Тушеную тигрятину можете получить в девятом секторе.

Он все-таки переиграл их. Добился, чтобы смеялись вместе с ним, а не над ним. Он снова был всеобщий любимец, душа компании, победитель, герой, золотой мальчик и баловень судьбы.
Мы расселись на последнем ряду.
– Синячина будет? – поинтересовался Борька Лобан, откусив от бутерброда.
Матусевич повернулся к нему все с той же застывшей на губах улыбкой. Долю секунды я был уверен, что Артем заедет Лобану в челюсть, и, кажется, Борька решил точно так же. Надкушенный бутерброд выпал из его руки, мелькнул ужас.
– Иди сюда, шкура! – Артем, уже искренне смеясь, обхватил его за шею и потер коротко стриженую голову. – Сам ты синячина серпуховская!

5
Лекции по истории отечественного государства и права читал профессор Варфоломеев. Стремительно, несмотря на грузность, взлетал на кафедру, орлиным взором окидывал студентов, прокашливался, засовывал в рот незажженную сигарету, хлопал себя по лбу, словно только что вспомнив о запрете курения в стенах института, и с трагическим видом нес в ладонях сигарету к мусорному ведру. Это представление повторялось перед каждой лекцией и называлось «похороны бычка».

Однажды Варфоломеев привычно прокашлялся, сунул руку в карман и... На лице его отразилось отчаяние. Кто-то из студентов не растерялся: молниеносно подскочил и протянул пачку. Лектор одобрительно шевельнул бровью, пожевал фильтр, метко забросил сигарету в ведро и раскланялся, сорвав аплодисменты.

Был он неряшлив и пузат, отличался язвительностью, порой переходящей в грубость, обладал широчайшей эрудицией и всем девушкам говорил «кудрявая моя». Студенты его боготворили.
Высшим комплиментом из уст Варфоломеева было одобрительное: «С вами интересно дискутировать, коллега!» Чаще всех это слышал от него Матусевич.

– До конца лекции осталась пара минут... Используем это время, чтобы перенестись в прошлое и чуть-чуть освежить ваши знания. – Варфоломеев широко взмахнул рукой. – Итак: вторая половина семнадцатого века. Принимается законодательный акт, определяющий контроль за качеством товаров, вводятся клейма и печати производителя. И, между прочим, этим актом запрещается погрузка и выгрузка товаров с кораблей в темное время суток, дабы ничего не проскочило мимо работников таможни – разумная мера, не правда ли?

В зале засмеялись.

– Наконец, этим актом были регламентированы общие правила уплаты пошлин для русских купцов. Вопрос очевиден: что это за акт и в каком году он был принят?

Матусевич поднял руку.
– Артем, прошу вас.
– Разумеется, это Торговый устав тысяча шестьсот пятьдесят третьего года, – уверенно ответил Артем и добавил с точно рассчитанной толикой притворной обиды: – Нам можно бы вопросы и посложнее, Илья Ефимович!
– Можно, – согласился Варфоломеев, – когда научитесь правильно отвечать на простые. Будут ли еще варианты?
Артем обескураженно уставился на него.
– Новоторговый устав, – послышалось из угла. Все обернулись. Я смотрел, как Шубин медленно поднимается с места. – Принят в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году. Разрабатывался при непосредственном участии Ордина-Нащокина, действовал почти целый век, до тысяча семьсот пятьдесят пятого, когда был заменен Таможенным уставом.
– Исчерпывающий ответ, коллега!

Варфоломеев слегка поклонился, хоть Шубин и не мог этого видеть. По бледному лицу слепого скользнуло подобие улыбки.

Когда все вышли, Артем подбежал к профессору, но Варфоломеев не дал ему заговорить.
– Привыкли, что сначала вы работаете на репутацию, а потом репутация работает на вас, – сказал он, глядя в сторону. – Уверены, что за предыдущие два года достигли многого и можете расслабиться. – Артем пытался что-то сказать, но профессор резким взмахом руки отсек его возражения. – Однако ваши знания поверхностны, мой дорогой. Сегодня вы уверенно сели в лужу, а через пять лет пополните ряды высокооплачиваемых невежд.
– Илья Ефимович...
– Не терплю шапкозакидательства, – отчеканил Варфоломеев и ушел.

Лобан исчез: крестьянская смекалка подсказала ему, что после серьезного промаха лучше до поры до времени не показываться на глаза Артему. Эмиль увязался за Сенцовой (Люба не выносила профессора и называла его жирной шовинистической свиньей). Мы стояли вдвоем на кафедре, и я не знал, что сказать.
Было бы куда легче, если бы профессор отчитал меня, а не его.

То, о чем я назавтра даже не вспомнил бы, Артем переживал как публичное унижение. Мне было невыразимо жаль его! Однако я, стыдясь самого себя, не мог не испытывать чувства превосходства над моим другом с его обостренным чувством собственного достоинства. Стоят ли переживаний смешки однокурсников? А для него это было торжество черни над поверженным гением, не меньше.
монализа

Человек из дома напротив-2

Начало – здесь

3
Сказать, что я изумился, – значит ничего не сказать. Кюветы, фотоувеличитель в углу – совершенно такой, как был у меня, когда в юности я увлекался фотографией и сам печатал снимки; бутылки с реактивами, воронки и мензурки; наконец, светильник с красным фонарем... Я оказался в любительской фотолаборатории.

Но не оборудование поразило меня, а глянцевые листы, приколотые к пробковой доске над столом.

Это были репортажные снимки. Четыре снимка, сделанные не меньше десяти лет назад. Я так уверенно определяю срок, потому что с первого взгляда узнал людей, пойманных камерой.

Артем Матусевич.
Эмиль Осин.
Борька Лобан.
Люба Сенцова.
Мои сокурсники, с которыми я водил дружбу во времена студенчества!

И все они были мертвы.

[читать дальше]
Не на фотографиях, нет. Там, в черно-белой реальности, они были живы и совсем молоды. Третий курс? Четвертый? У Любки короткий ежик на голове: значит, третий. К началу учебного года она побрилась налысо, а любопытствующим и острякам заявляла, что проходит курс химиотерапии. Я бы побоялся шутить такими вещами, но Любке было начхать. Волосы у нее росли быстрее, чем трава по весне, и к концу сентября она уже пользовалась расческой, а те, кто поверил в ее выдумку, плевали ядом ей вслед.

Эмиль был сфотографирован в кафе, Матусевич – за рулем своей «тойоты», насупившийся Борька курил возле факультета, а Сенцова переходила улицу, глядя чуть мимо фотографа. Казалось, еще немного, и насмешливый взгляд упрется в меня, рассматривающего ее спустя восемь лет после того, как нога в черном мартинсе ступила на зебру.
Никого из них не осталось в живых. Я слышал, что Любка ввязалась в пьяную драку, а Осин сломал себе шею, свалившись в неогороженную яму, оставленную строителями. Про Артема толком не знаю – кажется, сердечный приступ. Борька Лобан утонул.

И вот они здесь, передо мной, на стене подвальной комнаты, в доме, где я оказался по чистой случайности.

Этого просто не могло быть.

Я взлетел по лестнице и обежал комнаты, заглядывая под кровати и в шкафы. Кто-то был здесь, в моем коттедже. Кто-то распечатал и повесил фотографии моих покойных приятелей, и произошло это недавно – поверхность двух кювет была еще влажной.

4
Рытвин ответил на мой звонок почти сразу.
– Никита! Рад слышать. Неужели сдал мою халупу? Я надеялся...
– Илья Евгеньевич, – перебил я, – у кого еще есть ключи от вашего дома?
– Э-э-э... Ни у кого! Только у нас с тобой.
– Не может быть! Вспомните, пожалуйста!

Я выдумал потенциальных клиентов, которые пожелали осмотреть подвал, а там неожиданно для всех оказалась лаборатория. О снимках на пробковой доске упоминать не стал.

– Это какая-то глупость, ей-богу, – с искренней, как мне показалось, растерянностью, сказал Рытвин. – Что за лаборатория? Я не фотограф. Ник, ты не бухой ли, часом?
– У кого еще есть ключи? – настойчиво повторил я.

Однако Рытвин стоял на своем. В конце концов он, похоже, решил, что это какой-то розыгрыш, и, благодушно похохатывая, повесил трубку.
А я остался в доме с фотографиями, которым неоткуда было здесь взяться.

У меня не имелось логического объяснения происходящему. Какой-то иррациональный страх мешал вновь спуститься в подвал; я запер верхнюю дверь, за которой начиналась лестница, и в совершенном смятении вернулся в свою обжитую комнату.

Два часа спустя электричка «Москва – Владимир» увозила меня из города. Я ехал к Тане. Моя прекрасная сестра – воплощенное благоразумие, и если кто и мог рассеять этот морок, то лишь она.

5

Вернулся я спустя четыре дня, совершенно успокоившийся. Таня убедила меня, что это недобрый розыгрыш хозяина, который, несомненно, навел обо мне справки, прежде чем передавать ключи от своего дома, и развесил в подвале фотографии, позаимствовав их у кого-нибудь из моих бывших сокурсников. Вряд ли он догадывался, какая участь постигла моих приятелей. Странная жестокая мистификация – только и всего.

Я напомнил сестре про кюветы. Она пожала плечами: должно быть, они были наполнены водой и за несколько месяцев высохли не полностью.

О женщина, оплот здравомыслия! О ясный практический ум! Я вошел в дом, весело насвистывая, как человек, которому сделали прививку от нелепых страхов. Отличный день! Мне даже удалось забежать на ипподром и посмотреть заезд. Бегущие лошади – невероятное зрелище. Именно то, что требовалось, чтобы окончательно прийти в норму.
Не стоило устраивать в подвале мемориал моего студенческого прошлого. Я неторопливо спустился, чтобы забрать снимки.

Распахнулась дверь, вспыхнул свет, и мне бросилось в глаза, что фотографий стало пять.

На пятом снимке был я.

6
Не помню, как швырял вещи в сумку. Мое первое осознанное воспоминание – тяжелый ключ, который подпрыгивает в моем кулаке, точно упрямое живое существо, не желающее лезть в замочную скважину.

В конце концов я просто сунул его в карман. Пусть в этот проклятый дом заходит кто хочет! У меня стучали зубы. Бежать! Бежать к сестре, в гостиницу, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Я вцепился в сумку и кинулся к дороге, но тут за моей спиной приглушенно зазвонил телефон.

Я забыл на столе свой сотовый.

Я стоял и слушал, как он надрывается, – старый телефон с царапинами на корпусе, служивший мне верой и правдой последние пять лет, – и понимал, что без него уходить нельзя. И дело даже не в том, что мне необходимо постоянно быть на связи, нет. Просто это было как... как оставить врагу свой талисман.

Фотографии смеющейся сестры, глупое селфи в кинотеатре, номер Алисы, ее сообщения, которые я так и не стер...
Нельзя все это бросить.

Я поставил сумку на землю, быстро зашел в дом, схватил надрывающийся телефон, увидел незнакомый номер на экране, подумал: «Спамеры, мать их!» – а в следующую секунду меня ударили по голове и я провалился в темноту.
Лето

фантик

Вчера прошёл дождь, и ещё под окнами скосили траву. Улица до сих пор жизнеутверждающе пахнет рекой и, вопреки всему, мелко порубленной молодой редиской в сметане.

Пудель в растерянности крутит башкой. Зрение подсказывает ему, что вокруг осень, обоняние утверждает, что весна.

Я подбираю горстку скошенной зелени, прячу в карман.

Попытка сохранить благоуханный отпечаток этого дня, разумеется, оборачивается смешным разочарованием:

Collapse )
Лето

про хорошее и свинство

Единственным существом, приносившим мне цветы в постель, был и остаётся кот Матвей. Включая комнатные в горшке. Просыпаться от того, что в морду тебе тычут корешки с осыпающейся землёй, не намного приятнее, чем от шипа, вонзившегося в мягкое место. А спросонья у меня все места мягкие, включая черепную коробку.

У этого кота выраженная страсть к прекрасному, вот что я вам скажу. То есть к цветам, ко мне и к мягкой игрушке, продававшейся под артикулом "Радостная свинья". Пару раз он по ошибке доставлял вытащенные из вазы тюльпаны к ней на диван. Не хочу сказать, что он нас путает, всё-таки где я и где радостная, но неприятные подозрения иногда гложут душу.

В этот раз он угробил гиацинты (и чуть не присоединил к ним старшего кота), но до маленьких тонкошеих нарциссов, ярких и жизнеутверждающих как трясогузки, я ему добраться не дала. Кот Матвей ходил, страдал, посматривал на шкаф, куда поставили вазу. Мяукал, намекая, что может осчастливить меня, дай только шанс, крошка. В конце концов обиделся и, вызывающе виляя костлявым задом, ушёл к свинье. Достойная замена мне как единственной владычице его сердца.

Кстати о подарках. На восьмое марта много лет назад поздравляла учительницу музыки, принесла кактус с панамкой трогательного розового цветка на колючей макушке и бутылку вина, торжественно врученную мне папой перед выходом. Учительница, проигнорировав кактус, схватилась за бутылку, держа её в точности как бейсбольную биту, то есть за горлышко и отведя для замаха вбок. Несколько секунд я пребывала в твёрдой уверенности, что сейчас меня звезданут по башке. Сразу заиграло новыми красками папино утверждение: "Нет педагога, которому не пригодилось бы бухло!"
Обошлось. Хотя моё исполнение "Лебедя" Сен-Санса заслуживало рукоприкладства, что уж скрывать.

А маме её ученики подарили однажды

Collapse )
Лето

замыслил я побег

Недавно с друзьями гордо делились друг с другом впечатлениями о школьных драках, в которых довелось участвовать. И мне вспомнилось, как в третьем классе мы с группой свободолюбивых товарищей пытались сбежать с продленки.

Воспитательница увидела нашу банду уже во дворе и бросилась за нами, выкрикивая будьте вы прокляты, маленькие ублюдки ласковые слова убеждения. На некоторых из беглецов, слабых духом, это подействовало. Я же вместо того, чтобы вернуться, припустила быстрее и врезалась в массивную колонну, очень некстати торчавшую посреди двора.

Вечером папа вернулся с работы и сразу прошёл в комнату, где бледная мама хлопотала надо мною. Рассеченный лоб пятью часами ранее был зашит в травматологии, но вид у меня был тот ещё.

– Скажи ей что-нибудь, балбесине! - воззвала к нему перенервничавшая матушка (звонок из школы, поездка в больницу посреди рабочего дня, мои вопли, когда зашивали лоб, торжественное возвращение домой с перевязанной головой и кровью на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве).

Папа посмотрел на меня, подмигнул и сказал одобрительно:
– Хорошая была попытка!

Платформу девять и три четверти изобретут только через восемь лет.
А то бы, глядишь, и получилось.
Лето

мы

В фейсбуке набрал силу и распространился по соцсетям флешмоб со своими фотографиями из девяностых. Ничто так сильно не любят многие, как вспоминать, какими они были и что делали такого-то числа такого-то года (я в первых рядах среди них). Подозреваю, объяснение лежит в плоскости без пяти минут метафизической: часто не знаешь, что с собой сегодняшним делать, кто я, думаешь, где я, зачем? куда несет меня птица-тройка, и птица ли это вообще, а не слонопотам ли сдуревший с выпученными от ужаса глазами... Я вот периодически ощущаю себя не очень укорененной в реальности. Реальность сама по себе, я сама по себе (нет, это не признак психического расстройства, меня мама в детстве проверяла (с, Шелдон Купер).

А смотришь на фотографии - и видишь след мамонта, накрепко впечатанный в камень. Вот он ты, пятнадцатого-десятого-девяносто первого, и дата на снимке имеется, и на тебе шапка объемная синяя, бабушка вязала, и куртка дутая спортивная, папа купил. Шикарная куртка была, между прочим, хотя и смешно сейчас смотреть. А шапки ты стеснялся, дурак - чего стеснялся, когда нынче пол-города в таких шапках, а остальная половина в очереди за ними. За спиной школа, слева Машка с улыбкой до ушей, справа Вован с недолеченным флюсом. Совсем недавно, буквально вчера встали на фоне школы и дружно крикнули в камеру Саньки Малого "жирный!", и все это случилось миллион лет назад и даже пыли не осталось от тех троих.

Кстати, что случится через час, тоже отлично известно: разопьете за гаражами бутылку Амаретто – жуткая приторная гадость, но вот Машке захотелось, – и будет тошнить. Зато потом заберетесь на высотку возле универмага и станете таращиться как птенцы с пятнадцатого этажа, с адской верхотуры: ветер такой, что аж сердце прихватывает холодом между ребер, слева Машка вцепилась, справа Вован с флюсом, снизу мир огромный и крохотный, на горизонте уже вечернее солнце размокает в новостройках, будто бублик в чай опустили. Удивительное дело: этого-то снимка с тремя вашими обветренными рожами нету, откуда ему взяться. А кажется, будто есть. Его за собой первая фотография вытягивает, как вязальный крючок петлю свершившегося события из клубка хаоса. Правда, никому не покажешь, но сам помнишь - и это главное.

Победа разума над сарсапариллой эти ваши фотографии, торжество жизни над небытием: я есть, он есть, мы есть. И будем. Вовка сопьется через десять лет, Саня Малой со с своим фотоаппаратом уедет в Канаду и там сгинет бесследно, на пятнадцатый этаж уже не поднимешься, на каждой двери домофон. Какая разница? Через две страницы альбома Машка стоит рядом, прическа у тебя дурацкая, рожи у вас обоих растерянные и глупые, платье у нее расшито стеклярусом, на заднем плане бабушка утирает слезу. Тогда раздражался, идиот, сейчас умиляешься.

Какая пропаганда девяностых, господи, о чем вы? За гаражами пахнет битумом и мочой, на пятнадцатом отсыревшей штукатуркой. Не фотографию держишь в руках, а документ со всеми полагающимися печатями и штампами небесного департамента: настоящим удостоверяем, что жизнь существует, местами она прекрасна, а местами омерзительна, ничего не бойся, смотри – видишь? – ты уже вписан в эту книгу, тому есть заверенное подтверждение, а значит, никуда и не денешься, и будешь счастлив как миленький, ибо лестница на пятнадцатый идет по спирали.
И помоги уже Дашке с уроками, она в математике ни бум-бум, как и мать.

Мамонт идет, раскачиваясь, через огромный лес, за хвост его держится мамонтенок. Они будут жить вечно.

[одна старая фотография]

IMG_1592
Лето

Нежные листья, ядовитые корни - 3

Продолжение.
Первая часть - http://eilin-o-connor.livejournal.com/101432.html, вторая - здhttp://eilin-o-connor.livejournal.com/102136.htmlесь.

ГЛАВА 3

1
Я наблюдаю за ними из окна на втором этаже, прячась за шторой. Они прибывают с большими интервалами, но я не схожу с места, словно боюсь что-то упустить.

Первое впечатление, вот что!

Бывшие мои одноклассницы выбираются из машин, одергивают юбки и оглядываются. Одна сама подхватывает свой чемодан, смущаясь таксиста. Другая ждет, чтобы это сделали за нее. У третьей всего лишь небольшой рюкзак - она приехала налегке и уверена, что скоро пошлет нас к черту.

Многое можно сказать о человеке по тому, как он ведет себя на новом месте.

Я, например, первым делом смотрюсь в зеркало.

Не могу сказать, что мне по душе мое отражение. Волосы кажутся тусклыми: уже не сияющее золото, а паутинка, кое-где с сединой. Глаза - что ж, глаза зелены. Но на белке правого краснеет лопнувший сосудик. Он может испортить весь эффект. А мне необходимо быть безупречной, чтобы ошеломить их.

«Света Рогозина много лет не выкладывает своих фотографий в интернете, - думают они. - На всех ее снимках - другие люди или пейзажи. Почему она не показывает себя? Чего стесняется?»

Спорим, так они и рассуждают. «Если бы Рогозина по-прежнему оставалась красоткой, она не преминула бы похвастаться! Может, у нее изуродовано лицо? Может, вымахал горб величиной с Джомолунгму?»

Знаю я эту вкрадчивую осторожную надежду, девочки. Ха-ха! Ждете, что явится обыкновенная тетка? Что вы сможете пересчитать годовые кольца на ее шее, как на спиленном стволе?

Не дождетесь.

Я, конечно, преподнесу вам сюрприз. Но такой, какого вы точно не ожидаете.

О, кто-то еще приехал! Я приникаю лицом к стеклу так близко, что оно запотевает от моего дыхания.

Сначала из такси показываетсяCollapse )
Лето

про двоих

В аквариуме плавали рыбы - выбирай не хочу, и он приготовился выловить вон ту, с толстым лбом, как у биологички Ирины Тихоновны, которую в седьмом классе боялся больше других учителей. Она была завуч. В увесистом слове «завуч» ему слышался стук круглой синей печати, штампующей по клетчатым тетрадным листам: Завуч! Завуч! Завуч!

Очень похожа. И лоб такой же, и эти медленные, степенные движения, и надменный взгляд сквозь круглые очки, которых на самом деле нет, но легко вообразить, будто есть.
«Запечь! - решил он. - Нет, пусть на гриле. Нет, запечь». И ухмыльнулся.

Девочку, стоявшую рядом, он поначалу вообще не заметил. Какие девочки, когда тут столько рыбы! Он давно не ел свежих морепродуктов. И в ресторан не ходил давно, особенно в такой: приличный, с огромным аквариумом, с деловитыми поварами и веселыми официантами, где ты словно предоставлен самому себе, но лишь до тех пор, пока тебе не надоест эта иллюзия.

Он черпнул сачком. Рыба встревоженно забилась.

Но прежде, чем он успел поднять ее на поверхность, звонкий голос рядом сказал:
- Это Ермолай.
- Что?

Девчонка высунулась из-за аквариума. Лет семи, может, восьми, он не разбирался в детях.
- Ермолай, - уверенно повторила она. - Его так зовут. Ермолай Степанович.

Он посмотрел на рыбу, набухшую серебристым боком через сачок, на девочку, и снова на рыбу. Ермолай Степанович, ну просто блеск.

Пришлось вернуть сачок в зеленоватую воду. Рыба по имени Ермолай облегченно заскользила прочь. Он поискал-поискал, стараясь не обращать внимания на ребенка, и выбрал себе другую рыбину. Эта была чуть меньше и не так нравилась ему, но что поделать: запечь на гриле кого-то, наделенного именем, он никак не мог.

- А это Матильда, - сказали под рукой. Он чуть сачок не выронил от неожиданности. - Матильда Арчибальдовна.

Самое смешное, что имя действительно подходило. В тот самый момент, когда девчонка сказала «Матильда», он понял, что так ее и должны звать, эту серо-голубую красавицу с ленивым взглядом и веерообразным хвостом.

- Матильда, значит, - закипая, сказал он.
- Арчибальдовна, - подтвердила девочка.

Он поймал взгляд официанта и принужденно улыбнулся. Все в порядке, он просто общается с милым ребенком.

- А твои мама с папой еще не соскучились по тебе?
- Не думаю. - Она совершенно по-взрослому качнула головой.

Сожрать эту Матильду - и всех делов! Но в том-то и дело, что он не мог. Рыба, которой давали имя, переставала быть одной из десятков, предназначенных на съедение, и обретала индивидуальность. Черт возьми, это было то же самое, что попросить зажарить котенка!

- Ты давно дружишь с этими рыбами? - тоскливо спросил он.
- Очень! Много лет! Я их знала еще вооот такими! - она показала ладонью от пола.

Выдумщица несчастная.

Он почему-то совершенно утратил аппетит и в то же время еще сильнее захотел есть. Желудок недовольно буркнул, словно поторапливая: мол, чего ты копаешься?

- Извини, - решительно сказал он, погружая сачок в аквариум, - я хочу пообедать, поэтому придется мне кого-нибудь...

Первая попавшаяся рыбина словно сама скользнула в сетку. Уже почти вытащив ее, он искоса глянул на девочку и поразился: личико трагичное, губа закушена.

- Это же Гоша, - с болью в голосе прошептала она.

«Аааа!» Он заорал мысленно и мысленно же пристукнул девочку сачком. Но спорить было бессмысленно: из воды, разевая мокрую пасть, на него смотрел именно Гоша.

- Игорь Валерьевич? - мрачно уточнил он.

Девочка всхлипнула и кивнула.

Да она над ним издевается!

- Ты здесь всех рыб прокомпостировала, верно? - он с трудом сдерживался. - Ты понимаешь, что через десять минут придет новый клиент и съест всех твоих матильд, ермолаев и гош?

Вместо ответа она улыбнулась. Только что собиралась реветь - и вдруг ухмыляется!

- А я, значит, не смогу выловить ни одной? - осознал он.

Она с готовностью кивнула.

Он представил, как вытаскивает одного обитателя аквариума за другим, а девчонка все твердит их имена, как заклятие для спасения, и так оно и выходит на самом деле. У него рука не поднимется отдать официанту очередного Аристарха Петровича или Дарью Михайловну.

Ах вот как!

... - Тогда я съем тебя, - сказал он, рассвирепев, и в эту секунду действительно верил, что съест.

Девочка несколько секунд смотрела ему в глаза, не отрываясь. Его угроза подействовала, да еще как подействовала! Должно быть, его абсурдная убежденность передалась и ей, потому что она отступила на шаг. Сейчас убежит с визгом, обреченно подумал он, позовет мать, пожалуется, будет плакать... Ну и пусть! Зато он сможет выловить себе рыбу.

Девочка открыла рот, но вместо визга, которого он ждал, очень твердо проговорила:
- А меня зовут Вика.

И прежде чем он успел сказать хоть слово, добавила:

- Виктория Андреевна.
Лето

почти про животных

Я женщина кроткая и смирная. Однако изредка на меня находит неведомый стих, заставляющий совершать идиотские поступки. По накалу идиотизма они, слава богу, не сравнятся с попыткой выстрелить себе в лоб, делая селфи с пистолетом, но для уравновешенной меня эти взбрыки - нечто из ряда вон выходящее. Я уже рассказывала, как гналась за пикапером с криками «вернись, я все прощу» и реанимировала труп ежа. В первом случае не нашла понимания у жертвы, а во втором у семьи, закапывавшей усопшего раз за разом.

Редкими провалами в состояние «веселый придурок» я страдаю с юности. С возрастом еще более-менее научилась прикусывать язык, а в школе бывало тяжело. Придурковатость охватывала на ровном месте, когда, казалось, ничто не предвещало, и выплескивалась неожиданным образом. В десятом классе, опоздав после обеда на урок физики, на вопрос учительницы «что послужило причиной опоздания» я, не задумываясь, брякнула, что мы с подругой кидались на улице сменкой, разбили окно в кабинете директора, секретарь стала помогать нам собирать осколки и случайно (!) резанула себе по сонной артерии. "Кровь так и хлестала, - удрученно сказала я, вытирая чистую ладонь платком. - Хорошо, что был лейкопластырь!»

Теперь внимание. Девочка. Отличница. Участница всяких олимпиад и проч. - и вдруг несет эту адову ахинею. Как не поверить! Учительница побледнела и кинулась из кабинета.

Когда дверь за ней захлопнулась, подруга обратила ко мне ошарашенное лицо. «ЧТО НА ТЕБЯ НАШЛО?» - шепотом, но при этом капслоком вопросила она.

Ни тогда у меня не было ответа на этот вопрос, ни сейчас.

Пять минут спустя учительница вернулась и молча села за стол. Искоса посмотрела на меня и как ни в чем не бывало раскрыла журнал.
- А что с Ниной Васильевной? - решился спросить кто-то.
- Лейкопластырь не пригодился, - сухо ответила она.

После уроков я горячо извинялась.

Но мне с дурацкими эскападами оказалось далеко до моей школьной приятельницы Гюзель. Гюзель была ладная татарка с белоснежными зубами и роскошными черными косами до пояса. Строгая, немногословная, несколько высокомерная - типичная зубрила с манией величия. Любая одежда на ней выглядела накрахмаленной школьной формой. Обувь Гюзели всегда блестела как черешня после дождя. Частные уроки музыки пять раз в неделю, вокал, рисование, фигурное катание - Гюзель была примерной девочкой.

И вот эта девочка заперла в фортепиано своей учительницы по музыке двух хомяков.

Хомяки были ее собственные. Она принесла их домой к учительнице в коробочке, а в конце урока улучила минуту и спрятала под крышкой.

До визита следующего ученика прошло несколько часов. И когда учительница откинула крышку, ее встретило озверелое хомячье.

Мало того, что хомяки за время заточения вдребезги засрали инструмент, они еще и немедленно разбежались прочь. У преподавательницы музыки была идиосинкразия на мышей, поэтому она не испытала большого удовольствия, глядя как две рыжих тушки прячутся в укромных местах ее квартиры.

Был скандал. Учительница отказалась от занятий. Один из хомяков так и не нашелся, сгинул где-то в зарослях нот, бедняга.

Когда я осторожно спросила Гюзель, зачем она выкинула такой фортель, Гюзель обернулась ко мне, сверкнула глазами и проговорила с чеканной ненавистью в голосе: "Они. Мне. Осточертели".

Я не стала уточнять, кого она имела в виду.