Category: путешествия

монализа

"Русалочка"

Я очень люблю Андерсена, особенно "Русалочку", и не только сам текст, но и его визуализацию (простите за корявое выражение). Самостоятельное удовольствие – рассматривать картинки в любимой книжке; к счастью, оно не пропало с возрастом, и меня по-прежнему ужасно занимают иллюстрированные сказки. Нужно учитывать, что я в своих вкусах с детства сильно ушиблена Никой Гольц и Трауготами.

Напомню русалочку Ники Гольц.

Вот она появляется с сёстрами (обратите внимание, никакой цензуры, никаких, боже упаси, ханжеских лифчиков). Везде дальше под катом – несколько рисунков.

[посмотреть]
945889_800

В детстве я узнавала черты взрослой русалки в половине бабушкиных соседок. Отдельное счастье для ребёнка с фантазией: они у меня по ночам плавали в болотах, как кикиморы, а днём мы с бабушкой встречали их, причесанных и опрятных, по дороге на рынок.


945978_800

Бедная малютка заполучила свои ножки и сидит с растерянным личиком, охлаждает их в морской воде.

946802_800

Ну, и напоследок – девушка во дворце. "Тут и русалочка подняла свои прекрасные белые руки, встала на цыпочки и понеслась в легком воздушном танце – так во дворце принца ещё никто не танцевал".

947247_800



Большинство современных художников, берущихся за "Русалочку", вызывают у меня оторопь. Даже в виде откровенного китча они не смешны и не радуют взгляд  (апофеоз китча – любимый многими Ломаев; он просто убийца "Русалочки" в ее андерсеновском варианте). Что наши художники, что иностранные на этой сказке теряют даже отдаленное подобие вкуса и чувства меры; их русалки – то грудастые старые бабы, то тухлые синюшные рыбы-блондинки с цветами в волосах, будто списанными с ковриков для ванной.

И тут приехал ко мне мой Кристиан Бирмингем.

Думаю, многие его видели. Английский художник-иллюстратор, работает пастельными мелками на специальной бумаге для пастели. Исключительно успешен: огромные тиражи, персональные выставки и т.д.

И вот – "Русалочка". Она, как минимум, интересная.

Бирмингем балансирует на опасной грани красоты с красивостью, а от красивости один шаг до пошлости.
Русалочка у него – абсолютно современная, изумительной балетной красоты девочка. Этот художник, судя по тому, что я у него видела, вообще питает слабость к такому типажу: его Снежная Королева – это та же модель, только взрослая. Чистое нежное лицо, пухлые губы, широко расставленные глаза с приподнятыми внешними уголками.

[смотреть]

К.Бирмингем 005

У русалочки длинные волосы, и с помощью ракурсов и распущенной гривы Бирмингем аккуратно обошел "проблему груди" .

БИРМИНГЕМ Русалочка 102

Ведьма прямо отличная. Всем ведьмам ведьма.

e6baa1f718a70bb3369a16f0be22c202



Подводный мир подробен и красочен, это вам не Лисбет Цвергер (прекрасная, к слову), которая считала "Русалочку" одним из самых сложных текстов у Андерсена, потому что, цитирую, "все описания в этой книге настолько фантастичны и невероятно чудесны, что я как художник не могла бы проиллюстрировать их лучше доступными мне средствами, чем это сделал сам Андерсен словами" (за перевод интервью низкий поклон conjure).

[смотреть]

БИРМИНГЕМ Русалочка 051

Подводный дворец, купола сияют как медузы; черепаха, акула и десятки рыбок.

БИРМИНГЕМ Русалочка 019_edorig


Вот вам она, эта девочка, в образе Снежной Королевы. Глаза зазеленели, черты лица заострились, над носом поработал хороший пластический хирург, а в остальном – та же красавица.

img6


Кроме того, Кристиан Бирмингем и с сёстрами нашей малютки не стал утруждать себя работой над разными типажами. Ну, цвет волос поменял девицам и решил, что этого достаточно.

БИРМИНГЕМ Русалочка 037_edorig


Принц, традиционно, болван болваном. Не знаю, специально ли это сделано или просто художнику было неинтересно рисовать мужчину.

[смотреть]

БИРМИНГЕМ Русалочка 082_edorig

Спасение принца. Русалочка рядом с этим загорелым мужланом совсем белоснежка.

БИРМИНГЕМ Русалочка 086

Здесь он несколько симпатичнее, конечно. Удивительно в книге видеть чисто "киношный" ракурс. Бирмингем вообще этим пользуется вовсю.

БИРМИНГЕМ Русалочка 090_edorig



Но как же прекрасно у него море. И судно, на которое девочка смотрит снизу сквозь толщу воды, и волны, в которых отражаются небеса.

[смотреть]

БИРМИНГЕМ Русалочка 078_edorig

Кстати, здесь видно, что художник почти дословно следует за автором: "Дворец был из светло-желтого блестящего камня, с большими мраморными лестницами, одна из них спускалась прямо к морю. Великолепные золотые купола возвышались над крышей".

БИРМИНГЕМ Русалочка 093


Одна из самых поэтичных картин, где современность личика не бросается в глаза, – русалочка, выплывающая на закате к поверхности моря.

БИРМИНГЕМ Русалочка 067

И пена, светящаяся в лунном свете.

БИРМИНГЕМ Русалочка 061_edorig

Это, по-моему, чистая Венеция. Воды пока не мутные – значит, до лета далеко.

БИРМИНГЕМ Русалочка 095_edorig


Русалочка уже при дворце, на балу. Здесь нет черт лица и нет того летящего стремительного танца, который есть у Гольц: девочка неотличима от других фрейлин, она одна из многих.

[смотреть]

К.Бирмингем 018

Самая, пожалуй, насыщенная деталями страница, – это знакомство принца с принцессой, которая станет его женой.

К.Бирмингем 030_edorig

Принц с невестой. Смотрю на них и не могу отделаться от мысли, что и здесь вижу одну и ту же модель в трех видах: девочка в нижнем левом углу, сама русалочка и принцесса – впрочем, у той усредненные черты красавицы, так что я могу и додумывать.

К.Бирмингем 034

Сестры дают русалочке нож, которым она должна убить принца, чтобы спастись.

К.Бирмингем 038_edorig

Русалочка, конечно, не сможет, и превратится в пену морскую.


По большому счёту, я купила эту книгу за заключительные иллюстрации, за финал этой чудесной и грустной истории.
"... Но русалочка не чувствовала смерти; она видела каких-то прозрачных, чудесных созданий, сотнями реявших над ней. Она видела сквозь них паруса корабля и розовые облака в небе.
– Куда я иду?
– К дочерям воздуха!"

[смотреть]

Взгляд художника, а за ним и наш, поднимается всё выше и выше, к дочерям воздуха, одной из которых становится и Русалочка:

17

 К сияющим одеждам, среди которых можно прочесть и очертания лиц, и силуэты дельфинов, и птиц с волнами.

К.Бирмингем 046_edorig


И, наконец, к розовеющим облакам над чайками, так высоко в небо, что вокруг остаётся только море и – далеко-далеко внизу – паруса корабля, похожие на белую пену, которую уносит ветер.

К.Бирмингем 049_edorig-2
монализа

****

Все-таки есть категория комментаторов, на которую я до сих пор не знаю, как реагировать.
Простой пример: пишу в фейсбуке дурацкий пост об Амундсене (и его трудностях с экспедицией на шхуне Мод). Дурацкий – в смысле подурачиться, пошутить. В кучу малу собраны неприятности стойкого исследователя и увенчаны удочерением двух девочек.

Приходит человек. И с серьёзным лицом начинает объяснять, где я неправа (спойлер: везде). То есть он действительно рассказывает, что всё было не так, а на самом деле случилось вот что, и вот вам ссылка, а вот ещё одна.
Красоты происходящему добавляет тот факт, что об Амундсене я знаю намного больше него (это ясно из тех ссылок, которые он приводит, ну и просто потому, что я в своё время прицельно интересовалась Амундсеном и конкретными его экспедициями).
И вот я до сих пор не знаю, что в ответ на такое писать.
Игнорировать? Однако это молчаливая заявка на позицию "вы неучи, я несу вам свет просвещения", и я не собираюсь безнаказанно позволять красоваться в моем журнале за мой счет (и что ещё важнее, за счет любимых френдов).

Пресекать жестко? Ну, это как рявкнуть в голос посреди детского праздника.

Забанить? Человек хотел как лучше, он действительно принёс информацию, и его ли вина, что он не считывает юмор?

Кстати, принимаю ответы, чем закончилось выступление комментатора ). Потому что там был логичный финал. Подчёркиваю: логичный!
монализа

* * *

В конце марта повезло на пару дней попасть в Барселону. Времени было в обрез, и я пошла к тем достопримечательностям, которые мне действительно хотелось увидеть самой, а не потому что их предложил путеводитель. Первой была Саграда Фамилия.
Снаружи храм мне не понравился. Я, во-первых, недолюбливаю здания вида "башня из мокрого песка", а во-вторых, он оказался для меня визуальным винегретом, пожалуй, даже хуже: смесью винегрета и борща. Я вошла внутрь, и вот там у меня случился инсайт.

У меня открылись глаза на великого архитектора Антонио Гауди.

О, эти прекрасные арочные своды, подпираемые колоннами-деревьями. Свет, воздух, простор – и везде, куда ни посмотри, прекрасные высоченные стволы с расходящимися вверху могучими ветвями.

Вне всякого сомнения, архитектор Антонио Гауди был эльф.

Бог знает, как его забросило в Каталонию второй половины девятнадцатого века. Он дождался подходящей возможности – и начал строить здание, напоминавшее ему о золотых лесах Лотлориена.
Конечно, получилось не все. Там, где дело брали в свои руки люди, его гениальный замысел искажался. Но внутри он добился, чего хотел, и с грустной улыбкой наблюдал, как меняются лица входящих в храм. А ведь перед ними было лишь подобие того собора во славу вечности, который он хотел воздвигнуть; лишь бледная тень великих эльфийских дворцов.

Умер Гауди ожидаемо: его сбила варварская железная гусеница, ползущая по рельсам. Гнусный механизм, набивающий чрево людьми. Железные чудовища всегда были ему отвратительны.
Остался храм с бело-золотым лесом, безмолвно поющим о своем создателе, в который можно попасть за семнадцать евро. Или за двадцать пять, если без очереди и с аудиогидом. Аудиогид, кстати, отличный, Гауди бы понравилось.

[внутри]

(Автора фото не нашла, к сожалению)

18561
монализа

кэмерон

С изумлением прочла, что режиссёр Джеймс Кэмерон в 2012 году погружался в Марианскую впадину. Я понимаю, что об этом все знали, кроме меня, но слушайте, это же потрясающе. Вот живёт себе человек, снимает "Чужих", "Титаник" и "Аватар", а потом говорит: что-то давненько никто не спускался в самую глубокую океанскую расщелину! а у меня как раз в свинье-копилке есть девять миллионов долларов, так почему бы не попробовать сделать новый батискаф?

И они берут и делают. "В торговом центре на окраине Сиднея, – потом напишет Кэмерон. – Между оптовым магазином сантехники и павильоном, торгующим фанерой".

Collapse )
Лето

туристическое

"Когда туристы делают шутейные лица, они становятся совсем уж не похожи на людей и тут главное справиться с подступающим ужасом" (с, ivan_der_yans)

На Патриаршем мосту меня остановила девушка и попросила сфотографировать её с молодым человеком, но непременно так, чтобы виден был памятник Петру.

Я, конечно, нежно люблю эту бронзовую дуру. Когда мой дедушка, руководствуясь неясными побуждениями, забабахал на участке второй сортир, вернувшаяся из города бабушка оглядела новостройку и поинтересовалась, зачем он это сделал. Сортир представлял собой гибрид теремка и башни "Федерация".

"Церетели можно, а мне нельзя?" – оскорбился дедушка.
Так что с Петром у меня связаны ностальгические воспоминания.

Но сфотографировать людей на его фоне оказалось сложнее, чем я предполагала.

Collapse )
Лето

про своих

У папы чувство юмора, у мамы чувство смеха. Мама смеется так, что хочется смешить ее всю жизнь, чем папа с большим или меньшим успехом и занимается. Правда, когда мама НЕ смеется над тем, что ожидалось смешным, хочется закопаться куда-нибудь и не отсвечивать.

Про дорогу добра я уже рассказывала, да? Все честно рисовали дорогу, только папа изобразил стенку, на стенке бра, и подписал: "дорога до бра". Мама спрашивает: это что? Папа говорит: лампа. Мама говорит: ты понимаешь, что это рисунок ребенку в школу? Папа отвечает: то есть я правильно бюстгальтер не стал рисовать?

У папиного начальства день торжественных разъездов. Суматоха, нервотрепка. К папе подкрадывается маленький пронырливый журналист и начинает допытываться, где будет начальство, какой у него план поездок. Журналист терзает папу, хотя это не папина работа - отвечать на такие вопросы, и папа до поры до времени терпеливо объясняет.

Сначала, говорит, поедут в детскую музыкальную школу.
- А потом? - спрашивает журналист.
- А потом к вечному огню.
- А потом?
- А потом в больницу.
- А потом?
Дальше у начальства запланирована встреча с духовными чинами в монастыре.
- А потом к монашкам, - говорит папа.
- А потом?
- А потом к блудницам! - срывается с папиного языка.

"Как-то оно само сказанулось, веришь?" - объясняет он мне после. Верю, папа, верю. Момент требовал.

Ты с ума сошел, вечером страдает мама, тебя выгонят с работы! Куда ты пойдешь? Куда мы все пойдем?!
По лицу папы я вижу, что у него есть ответ, и не ошибаюсь.

[куда?]

- К блудницам? - предполагает он, ухмыляясь. - Но нет гарантий, что вас возьмут.


Мама с папой делают скворечник в деревне для маленького Мишки. Не в смысле мой брат будет жить в скворечнике (хотя я полагаю, что это неплохая мысль), а в смысле Мишка попросил, и мама с папой весь вечер трудятся над фанерной коробкой.

Когда он готов, его закрепляют на липе. Понятно, что никакие скворцы туда уже не прилетят, на улице август.
- Птичек не будет? - огорченно спрашивает мой младший брат.
- Будут, будут, - обещает мама. - Чуть позже.

Папа решает приблизить это "позже".

Мы привезли из города подаренный мне огромный букет. На нем сидит дурацкая разноцветная птичка из искусственных перышков. Розово-желто-зеленая. Папа собирается сделать всем сюрприз, и поздно вечером, когда брат заснул, идет к скворечнику и приколачивает птичку каким-то гвоздиком на краю, чтоб не свалилась. Клювом наружу, хвостом внутрь. Как будто она там всю ночь обживалась, а утром выскочила порадоваться заре.
Наутро после завтрака папа с хитрым лицом ведет нас всех к липе.
- А нет ли в нашем скворечнике птички... - начинает он и осекается.

Птичка есть. Она не совсем похожа на то задорное и бессмысленное существо, которое сидело там накануне. Перья у нее торчат во все стороны, половина выдрана к чертовой матери, морда разодрана, под глазом фингал. Во всяком случае, так кажется снизу. Птичка наполовину вывалилась и держится только задним когтем. Глаза у нее выпучены. Она выглядит так, как будто ее всю ночь насиловал полк дятлов. Ясно, что ей вот-вот придет конец.

Это потом мы сообразим, что до птички рано утром добрались сороки и терзали несчастную розовую дурочку, пока их не спугнули. А пока с липы плавно кружатся разноцветные перышки.
Больше всех поражен мой младший брат и уже готовится зареветь. Мама тоже впечатлена.

- Веришь, - говорит мне папа, в некоторой оторопи созерцая птичку, - а ведь на этапе планирования идея казалась неплохой.

Верю, папа, верю.
Лето

яблоко )

Окей ). Действительно, справедливо после чеснока.

Я уже где-то давала ссылку на этот рассказ, но не могу найти. Так что выкладываю здесь то, ради чего возникли мерзкий толстый парень и пятнистая библиотекарша:

СДЕЛКА

Когда я вошла в кабинет, в кресле для посетителей сидел человек. Пухлые ручки его были сложены на коленях, и он выжидательно смотрел на меня.

«Так, - подумала я. - Так».

Отчетливо помню свое состояние в ту минуту: злость пополам с усталостью, ставшей привычной, как тяжесть старого пальто на плечах.

По-хорошему, следовало немедленно вызвать охрану. Отчего-то я даже не вспомнила про телефон, а представила, что нужно вернуться по коридору, закупоренному влажной духотой, и спуститься на один этаж. Сорок метров и два пролета удушающей жары - от одной только мысли о них бросало в пот. А в кабинете шумно гнали воздух два напольных вентилятора, белый и зеленый, создавая пусть фальшивый, но все-таки ветер.

Под кондиционерами я легко простужаюсь, а мне нельзя болеть. Мне также нельзя уйти в отпуск, взять отгул или умереть. Если я умру, с Дорофеева станется поднять меня из гроба, чтобы публично отчитать перед остальными за недопустимое корпоративное поведение.

Поток воздуха от вентиляторов ерошил волосы, обдувал щеки. Я подошла к креслу и поставила портфель на стол, пытаясь сохранять непроницаемый вид. «Кабинет закрыт... Кто дал ключ? Должно быть, новый охранник, тот, с пористым носом... Не Катя же. У нее сейчас море, солнце... »

Я качнула головой, отгоняя видение синих волн, набегающих на мой стол, опустилась в кресло, и только тогда подняла на визитера мрачный взгляд.

Невысокий человек лет сорока пяти, с залысинами на висках. Полноватый. Улыбка доброжелательная, но не заискивающая. Поношенный костюм с потертостями на локтях. Старомодный галстук в коричневую полоску. Неодинаковые запонки: одна круглая, другая - блестящий прямоугольник. Я схватываю такие детали по старой привычке, в надежде, что они когда-нибудь пригодятся для моей будущей книги.

И на лацкане пиджака - бейдж: «Представитель дьявола».

Collapse )
Лето

брюзжательное

Если бы меня попросили назвать символ нашего десятилетия, то теперь, после недельного отдыха за пределами нашей родины, я знаю ответ. Это палка, чтобы делать селфи. Как она называется - монопод? Бестолковое название. Надо придумать новое, но кроме палсеби ничего не приходит в голову (расшифровывается как «палка для себяшки» - да, тут граммарнаци корчатся в мучениях, стонут и плачут).

Вьетнамцы делают групповое селфи на фоне Колизея. Китайцы делают коллективное селфи на фоне Ватикана. Звучит как коллективное сеппуку, но увы, это не оно. В принципе, я всегда считала, что самыми большими идиотами на улице выглядят люди, которых фотографируют. Они делают такие сложные лица с затянутыми улыбками, сквозь которые на тридцатой секунде ожидания проступает остервенение «ну-долго-ты-еще-будешь-искать-эту-кнопку-чертов-идиот», держат позу, которая кажется им непринужденной... В общем, мне обычно неловко на это смотреть. А все эти юные девушки, тянущие к небу руки со словами: «Сфотографируй, как будто у меня в ладошках солнышко (Исаакиевский собор, памятник писающему мальчику)»! Но теперь я вынуждена признать, что глубоко ошибалась. Самыми большими идиотами на улице выглядят те, кто фотографирует сам себя, присобачив на палку айфон или прочие самсунги. Причем, как правило, это групповые идиоты, что усугубляет.

Тысячи их, этих людей, втискивающих себя в вечность с помощью фоточки, где они на фоне картины Рафаэля «Преображение Христово» давят жизнерадостную лыбу. Если бы во времена Христа существовала палка для себяшки, уверена, они давили бы ее и на фоне распятого Иисуса. Коротконогие корейские девочки в плиссированных юбочках, лопоча на своем языке, собирались бы перед ним и дружно втискивались в один кадр, хохоча и подпрыгивая. Японцы дисциплинированно обступили бы столб, а один, самый маленький, разлегся бы на земле и раскинул руки.

И вот казалось бы - ну ведь невиннейшее увлечение! Милая память о поездке, почему бы и нет. Но отчего же мне хочется каждого самосебяшистого персонально вывести на арену Колизея и вручить их противникам-гладиаторам остро заточенные палки для селфи? Отчего на оставшихся в живых хочется спустить голодных тигров, вооруженных шампурами в виде, опять же, острого монопода?

Думаю, надо откровенно признать: я завидую. Что останется у меня на память о поездке в Рим, кроме набранных килограммов? Вот именно. В то время как у более предусмотрительных людей - двадцать фоток, где они на фоне круглой, как солнце Италии, пиццы дружно кричат "чииииз!" и заливаются счастливым смехом.

Если увидите в криминальной хронике подобную фотографию, а в отражении витрины подкрадывающийся к ним силуэт с занесенным мононоподом, знайте: это была я.
Лето

Охота на крылатого льва - 7

Продолжение. Начало: Начало здесь: первая часть, вторая, третья, четвертая, пятая
и шестая

1
... - Если завтра решите пойти на выставку, советую встать пораньше, - сказал Раньери. - К обеду там будет толпа.

- На выставку?

- Перстень Паскуале Чиконья. Разве вы не слыхали? Сегодня был первый день, но слишком много народу, слишком! Если вы читаете по-итальянски, можете посмотреть здесь, - старик кивнул на газету. - Я сам собираюсь пойти ближе к обеду. Всего хорошего!

- Постойте, синьор Раньери! А кто был этот... Паскуале?

Хозяин кофейни усмехнулся:

- Субдоля! Гранде субдоля!

Едва дверь за ним закрылась, Вика полезла в словарь. Она совершенно не помнила, кто такой «субдоля».

Оказалось - хитрец. Великий хитрец, значит, был товарищ Паскуале.

[читать дальше]

Разбирать вещи, наспех побросанные в чемодан, не хотелось. Иди на прогулку тоже. Достав газету, Вика на второй странице обнаружила большую статью: «Возвращение реликвии». Она придвинула к себе словарь и уселась поудобнее.

Выяснилось, что Паскуале Чиконья был дожем Венеции в конце шестнадцатого века. Несмотря на почтенный возраст, Паскуале был ясен умом и тверд в решениях. В Венеции существовала традиция: когда новый дож заступал на пост, он разбрасывал в толпу золотые монеты. Чиконья заявил, что это слишком расточительно для казны и заменил дукаты серебром.

Заинтересовавшись, Вика полезла в интернет. Синьор Чиконья оказался яркой и самобытной фигурой. Покровительствовал ученым и людям искусства, успешно интриговал и при этом неуклонно пополнял казну Венеции.

Но больше всего Вике пришлась по душе идея Паскуале с перстнем.

С двенадцатого века, читала она, в Венеции существует традиция обручения города с морем. Весной, в день Вознесения, дож появлялся на пристани в великолепной пурпурной мантии и спускался в огромную позолоченную галеру, Бучинторо. Под колокольный звон и крики толпы галера отплывала в окружении гондол и барок, украшенных со всевозможной роскошью.

У входа в канал Порто сан-Николо-ди-Лидо галера останавливалась. Патриарх кропил поверхность моря святой водой, а затем наступала очередь дожа. «Мы обручаемся с тобой, о море, чтобы вечно владеть тобой!» - объявлял он и бросал в лагуну золотое кольцо.

Этот ритуал был освящен столетиями и никогда не прерывался.

Пока дожем не стал Паскуале Чиконья.

Собственно говоря, хитрый старик формально не нарушил традицию. Как и его предшественники, он спустился в галеру, доплыл до канала и, сняв с пальца великолепный перстень с яблочно-зеленым халцедоном, бросил его в воду.

История умалчивала о том, сам ли дож догадался привязать нить к перстню или ему подсказали. Вика, кратко ознакомившись с биографией любимца венецианцев, решила, что это, без сомнения, была идея самого Паскуале. «Великий хитрец» не считал нужным разбрасываться ценными кольцами.

В эту затею было посвящено лишь несколько приближенных к дожу людей. Проведя церемонию, Паскуале дал знак, и огромная гондола двинулась к берегу, а за ней и вся свита. Никто не обратил внимания на то, что на месте церемонии осталась маленькая лодчонка. В ней сидел доверенный человек, которому Паскуале незаметно передал кончик нити.

Благодаря этому человеку, скромному аббату Педро Россини, оставившему зашифрованные воспоминания, потомкам и стала известна загадочная история. Потому что когда Россини вытащил мокрую нить, на конце ее болталась ракушка.

Перстень пропал бесследно.

Старый дож пришел в ярость. Его перехитрили! Лишь три человека знали о том, что он собирается поднять перстень из водных глубин. В то, что морской царь решил показать ему, кто в действительности владеет и будет владеть всеми богатствами Венеции, трезвомыслящий Паскуале не верил.

Дож предпринял расследование, но ничего не добился. Один из троих посвященных был слуга, неотлучно находившийся при нем последние двадцать лет, второй - аббат, третий - его собственный брат, один из самых состоятельных людей города. Кто из них вор?

Слуга долгие годы доказывал свою верность и неподкупность. Брат дожа был богат - к чему ему перстень? И только скромный Педро Россини, помогавший Паскуале приводить в порядок его библиотеку, был не так прост, как хотел казаться.

Скромный аббат шпионил за Паскуале. Как трудолюбивая пчела, несущая в улей пыльцу, аббат доносил каждое слово старика до его врагов.

Но истории с перстнем Чиконья ему не простил. Он рассудил, что никто другой не мог украсть кольцо. Никаких доказательств у дожа не было, и аббата просто изгнали из дворца.
Остаток жизни тот провел в бедности, живя при монастыре, и весь смысл существования Россини свелся к тому, чтобы записать свои воспоминания.

Аббат потратил на это шесть лет. Закончив же, умер практически в нищете.

Если перстень был у него, отчего Россини его не продал?
Отчего до конца жизни доказывал свою невиновность?

Во всем случившемся имелось еще кое-что необъяснимое.

Паскуале Чиконья бросил перстень в воду на глазах сотен человек. Кольцо видели все. Оно упало в море, в этом не было никаких сомнений.

Когда же его подменили? И кто?

«Похоже, все-таки аббат, - решила Вика, дочитав до этого места. - Только у него была возможность привязать ракушку к нити, пока он находился в лодке».

После расшифровки архивов десятки людей, увлеченных загадкой, бросились искать перстень.
Предполагали, что если вор перепродал украшение, оно неминуемо должно было появиться вновь. Искали по картинам, по описаниям драгоценностей. «Яблочно-зеленый халцедон овальной формы в окружении крупных розовых жемчужин, числом восемь, - гласило описание - На внутренней стороне клеймо мастера в виде крылатого льва». Энтузиасты перерыли все парадные портреты той эпохи, рассматривая украшения на пальцах дам и мужчин.

Но и тут всех ждало разочарование. Очевидно, вор решил не рисковать и продал отдельно халцедон, отдельно жемчужины.

Расследование постепенно затихло. Все признали, что восстановить правду за давностью лет немыслимо, и шумиха, поднявшаяся после расшифровки записей Россини, мало-помалу сошла на нет.

А через двадцать восемь лет после обнаружения мемуаров аббата грянул гром среди ясного неба.

Перстень нашелся.

Помогла в этом, как ни странно, старинная лодка.

Парадная галера дожа, Бучинторо, хранилась в музее истории военно-морского флота в Венеции. Ночью две тысячи двенадцатого года сторож музея услышал в одном из залов какой-то треск. Он бросился туда, но вместо грабителей увидел, к своему изумлению, как праздничное судно рассыпается на его глазах. Отвалились весла, рухнула и сломалась мачта, с жутким треском обрушился крылатый золотой лев, украшавший нос галеры. Позже выяснилось, что жучки-древоточцы буквально выели несчастный корабль изнутри. Осталась одна оболочка, хрупкая, как скорлупа, которая и развалилась на глазах обомлевшего сторожа.

Старик успел отскочить, когда доска с барельефом упала ему под ноги. Дерево разлетелось, и сторож, на минуту переставший отличать реальность от иллюзии, увидел в выемке тусклый металл, в котором зеленел яркий, как мох, камень.

Это и был перстень Паскуале Чиконья.

2
...Вика выстояла небольшую очередь в кассу и мысленно сказала спасибо синьору Раньери: людей в этот утренний час и впрямь было немного. Десять минут спустя она уже входила в небольшой зал со сводчатым потолком. Справа экскурсовод вела за собой стайку туристов, монотонно бормоча на немецком. Слева семейная пара, недовольная тем, что их заставили сдать рюкзаки в камеру хранения, шепотом ругалась по-английски.

Вика поскорее миновала их и замедлила шаг.

В центре зала на высоком постаменте стоял ярко освещенный стеклянный куб. По обеим сторонам от него высились два охранника. Взгляд одного из них цепко скользнул по Викиному лицу. Ощущение было неприятное: словно муха проползла по коже и улетела, а легкий зуд от ее лапок остался.

Придвинувшись вплотную к кубу, Вика уставилась на перстень во все глаза.

Фотографии не передавали его размера. Больше всего перстень оказался похож на небольшое зеркало, поднесенное к водам венецианского канала. Зелень халцедона была глубока и таинственна, а крупные розовые жемчужины, обрамлявшие камень, словно придавали ему свечения.

Семейная пара, скандалившая из-за рюкзаков, оттеснила Вику в сторону. Женщина застыла перед витриной, восхищенно бормоча ругательства себе под нос. Мужчина крутился вокруг и пытался сфотографировать перстень на камеру телефона.

Вика не стала толкаться. Отойдя, она остановилась возле пояснительной таблички. Новых сведений из истории перстня почерпнуть не удалось, но зато ей впервые попалась на глаза информация о его стоимости.

На английском, итальянском и немецком языках табличка извещала, что примерная оценка экспертов - полтора миллиона евро.

Полтора миллиона евро! Вика попыталась перевести эту сумму сначала в рубли, а потом в квартиры. Лютое количество нулей ошеломило ее. Выходило, что будь Вика обладательницей перстня, она могла бы купить весь московский Кремль и еще чуть-чуть осталось бы на кусок Тверской.

Вика хмыкнула и пересчитала еще раз.

Теперь получилось, что в перстне укладываются четыре их квартиры.

«Вот это ближе к реальности. А то - Кремль, Кремль... Размахнулась».
Вика взглянула на перстень с некоторым даже пренебрежением. Четыре средненьких квартирки в довольно паршивом районе! Подумаешь!

«Восемьдесят лет ипотеки в общей сложности», - бесстрастно сообщил внутренний голос.

Вика сглотнула.

«А если только с твоей зарплаты, то сто шестьдесят», - добил голос.
Вика помрачнела.

Она снова попыталась подойти к стеклу, но теперь куб прочно был окружен немцами во главе с экскурсоводом. Они ахали, качали головами и цокали языками. Вика вздохнула, отодвинулась от англичанки, толкавшей ее сумку, и выбралась из скопища зевак.

Она пересекла зал, миновала, зачем-то подняв руки, металлическую рамку, дошла до выхода. Ее беспечному туристическому существованию было отведено не больше минуты, но Вика об этом не знала. Голова была занята мыслями, в которых фигурировали обед на набережной, великолепный Тинторетто в одной церквушке неподалеку, чашечка кофе возле Риальто, а также лавочка с украшениями в переулке за часами.

Стеклянные двери разъехались перед ней, сверкнув на солнце и на миг ослепив. А в следующую секунду сумку дернули из Викиных рук.

Рывок был сильный. Но Вика выросла не в расслабленной Европе, а в России, где навык удержания родной сумки является одним из базовых для каждой женщины, хотя бы раз в неделю покидающей стены дома.

Вика пять лет подряд ездила по Сокольнической ветке, дважды в день совершая переход с «Библиотеки имени Ленина» на «Боровицкую» и обратно. Она не выпустила бы сумку из рук, даже если б на другом конце болталась собака Баскервилей.

А до страшного чудовища грабителю было далеко. Мелкий тщедушный шкет, злобно оскалившись, тянул на себя Викин баул. В трех шагах от выставочного центра, среди шумной толпы, не боясь ни туристов, ни полицейских.

Если Вика и опешила в первую секунду, то во вторую злость вытеснила в ней растерянность.
А в третью в дело вступили навыки выживания, приобретенные в российском мегаполисе.
Она подалась навстречу грабителю, а когда тот потерял равновесие, от души лягнула поганца. Грабитель взвыл, и тогда Вика изо всех сил дернула сумку на себя.
Парень выпустил несостоявшийся трофей и чуть не повалился на спину. Извернувшись, как кошка, он едва коснулся брусчатки ладонью, вскочил и бросился бежать, заметно прихрамывая на правую ногу.

Вика проводила его воинственным взглядом. В ней даже зародилась мысль, не броситься ли следом. «А что? Догнать, избить сумкой...»

«Отобрать деньги, часы и проездной на вапоретто», - закончил внутренний голос, возвращая трезвый взгляд на вещи.

Вика усмехнулась. Хороша она была бы, рванув за местным воришкой в лабиринт венецианских улиц.

Она отошла в сторону, переводя дух. Кажется, никто вокруг даже не обратил внимания на эту молниеносную стычку. Так, теперь проверить, все ли на месте...

Вжикнув молнией, Вика склонилась над богатым сумкиным содержимым. Паспорт, расческа, кошелек, билет на выставку (надо бы выкинуть!), русско-итальянский словарь, телефон, блеск для губ...

И перстень дожа Паскуале Чиконья.

Несколько секунд Вика оторопело смотрела на него, а затем в глазах у нее внезапно потемнело. Она зажмурилась.

«Этого не может быть».

Но когда она разомкнула веки, перстень никуда не исчез. Он лежал на дне ее сумки между блеском и телефоном, огромный, зеленый, тускло сияющий золотым, и жемчужины больше не походили на бусины из детской заколки.

У Вики перехватило дыхание. Она очень медленно и осторожно просунула ладонь в сумку и пощупала перстень. У нее оставалась слабая надежда, что пальцы пройдут сквозь хризолит, что это всего лишь иллюзия, солнечный удар, наваждение...

Перстень был тверд и холоден, как речной камень.

Он был настоящий.

Все мысли и чувства Вики куда-то испарились, вытесненные столкновением двух взаимоисключающих фактов. Перстень не мог оказаться в ее сумке. Перстень был в ней.

И тут завыла сирена.

__________________
(На этом автор прекращает дозволенные издательством речи)