?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: семья

Здравствуй, дорогой всяк!

Read more...Collapse )

* * *

Я долго крепилась, потому что мне не нравится дублирование разговоров в фейсбуке и в ЖЖ, но всё-таки этим воспоминанием хочется поделиться.
Однажды дедушка взялся читать нам "Илиаду". Список кораблей не был ему интересен, как и прощание Гектора с Андромахой. Дедушка любил битвы.

[читать дальше]

–Тогда Диомед многомощный пикой взмахнул! – декламировал он. – И метнул не впустую он острую пику! В грудь меж сосков поразил он Фегеса и сбил с колесницы.
Мы с братом сжимались на диване.
– Гнал Мерион пред собою его и, настигнувши, пикой в правую сторону зада ударил; глубоко проникло острое жало в пузырь под лобковую кость!
Брат молча пытался нащупать у себя пузырь.
– Филеид, знаменитый копейщик, в голову острою пикой ударил Педея с затылка! – гремел дед. – Медь, меж зубов пролетевши, подсекла язык у Педея. Грянулся в пыль он и стиснул зубами холодное жало.
Затем Гипсенору отсекли руку. Астиноя сразили в грудь над соском. Гипейорну, огромным мечом по ключице ударив, вмиг от спины и от шеи плечо отрубили.
Хуже всего пришлось Пандару. Афина направила пику в нос недалёко от глаза. И, белые зубы разбивши, несокрушимая пика язык ему в корне отсекла и, острием пролетевши насквозь, замерла в подбородке.
Пандар умер.
– Так у него и душа разрешилась, и сила, – умиротворенно сообщил дедушка.
– Что это вы такое читаете? – спросила бабушка, заглянув в комнату.
– Камнем таким поразил он Энея в бедро, – обрадовался дедушка, – где головка входит в сустав тазовой, именуемый иначе чашкой. Чашку удар раздробил, сухожилия оба порвавши. Также и кожу тот камень зубристый сорвал у героя.
У бабушки стало сложное лицо. Мне было девять, брату шесть.
– Спятил на старости лет? – спросила она. – Убери эту гадость, почитай нормальную книжку!
Дедушка отложил "Илиаду" и достал из шкафа сборник сказок и легенд Дальнего Востока.
– Бродит Кугомни по тайге, питается Кугомни кровью, – прочел дедушка. – Когда сыт бывает, только языки вырывает и в запас откладывает. Зубы у него большие, желтые! Язык острый, как шило! На лице шерсть черная, а на руках когти медвежьи. Идет он по тайге и нюхает воздух. Заходит он в юрту, в юрте девочка ракушками играет. – Ты, девочка, немая? – спрашивает Кугомни. – Нет, – отвечает она. – Ну-ка, покажи язык, – говорит Кугомни. Высунула девочка язык, а Кугомни схватил его когтями и вырвал.
Брат с рёвом кинулся из комнаты. Бабушка побежала за ним.
– Дальше читаем про Кугомни? – осведомился дедушка.
– Про Трою! – заверещала я. – Про Илиаду!

– Как хорошо, когда у ребенка с детства развивается вкус к классической литературе, – безмятежно сказал дедушка и взял в руки потертый томик в красном переплете. – На чем мы остановились? Наземь кровавая пала рука, и глаза Гепсинору быстро смежила багровая смерть с многомощной судьбою.

***

Ёлка осыпается при каждом неосторожном движении, стеклянно шелестят сухие иголки, и остаётся короткая голая веточка, похожая на руку ребёнка без варежки, высунувшуюся из слишком широкого зелёного рукава. Каждый раз думаю глупую мысль, что она мёрзнет.

Глупости вообще привязчивы. Не то чтобы мне в голову часто приходило что-то умное, но изредка случается, и тогда хочется задержать мгновенье, размазать дельную мысль тонким слоем по ломтику памяти, чтобы хватило не на один укус, а хотя бы на полноценный завтрак. Какое там. На днях обсуждала с образованными людьми принципы формирования ватиканской пинакотеки (ну то есть как обсуждала – слушала) и уже через пару часов постыдно забыла всего Пия, включая его идентификационный папский номер. А вот вопрос, где в камере Эвер был унитаз, до сих пор не даёт мне покоя.

В магазине попросила брызнуть мне на запястье духами "Сад после дождя". Вместо ожидаемых мокрых цветов и влажных листьев уловила какой-то столярный запах, крайне далекий от дождей и палисадников. Девушка-консультант посмотрела на флакон и ойкнула. "Простите, – говорит, – я вам случайно нанесла другой парфюм. "Опилки".
Я начала смеяться. Не то чтобы я везде искала символизм... (эту фразу следует выбить на моём гербе). Опилки вместо дождя. Разумеется.
– Можем перекрыть, – виновато говорит девушка. – Все наши духи сочетаются друг с другом. Давайте я вам сверху "Садом" побрызгаю.
В итоге ожидаемо получился "Сад, спиленный после дождя". Пах невыплаченной ипотекой.


Возвращалась домой в несколько изменённом состоянии сознания и на подъезде к району поймала себя на том, что уже двадцать минут обсуждаю с таксистом ситуацию с жилым фондом в Калининграде (да, способность поддерживать беседу о том, в чём я не разбираюсь, мой конёк – см. выше папу Пия).
– Забавно, – говорю позже родителям, – что я никогда не была в Калининграде.
– Нет, – говорит мама. – Забавно, если таксист тоже не был в Калиниграде.
– Нет, – говорит папа. – Действительно забавно, если Алёна возвращалась домой не на такси.

про счастье

Помнится, когда я была значительно моложе, занесла меня нелегкая на скучнейшую торжественную свадьбу. Было и правда довольно уныло. Морд не били, свидетель не тащил свидетельницу за бюстгальтер в подсобку, родители жениха не протыкали зубочистками фигурки родителей невесты. Все сидели с прямоугольными лицами и молча жевали, улыбаясь только по мере необходимости, когда очередной солидный дядя с животом-барабаном вставал произнести тост за сибирское долголетие жениха с невестой, дом-полную-чашу и детишек-им-побольше.

Лишь много позже до меня дошло, что это была прелюдия, без которой последующее не воспринималось бы так остро. Работа на контрасте, так сказать.

Потому что пару часов спустя, когда пафос и торжественность немного слиняли, бледно шутивший до этого тамада внезапно порозовел, сорвал с себя пиджак и взмахнул микрофоном как факелом. Все вокруг оживились. «А сейчас... - завопил тамада дрожащим от предвкушения голосом монаха, перед которым распахнулись двери в публичный дом, - а сейчас будут конкурсы»!

И началось. По сигналу солидного дяди на табуретки поставили пятерых друзей жениха (они озирались и нервно сглатывали), а из толпы вытащили пятерых девиц, включая меня. И дали каждой в трепещущие руки по яйцу. Сырому.

Знающие легко поймут, что было дальше. Несведущим объясняю: задача дамы – прокатить яйцо через штанины партнера: вкатывают в одну штанину, выкатывают – из другой. Яйцо должно пройти длинный мучительный путь вверх, сурово протиснуться под гениталиями и скатиться по оставшейся ноге вниз.

Опуская подробности скажу, что мне удалось кокнуть четыре яйца в штанах партнера и это составляет мой абсолютный рекорд (не считая того случая, когда я приветственно прыгнула на мужа, идущего с продуктовой сумкой, и он врезался в дерево – но это и в самом деле не в счет, потому что яйца-то разбил он, а не я). Проблема состояла в том, что до тех пор, пока весь маршрут не был пройден, пару не отпускали.

К третьему яйцу мой напарник смирился со своей судьбой. Он только слабо вздрагивал, когда в штанах его раздавался негромкий треск, и ежился.

Сколько лет прошло, а взгляд его не выветривается из моей памяти. Именно тогда я поняла, что означало в книгах выражение «неизбывная тоска».

- А теперь - ищем прищепки! Освобождаем своих дам! - взвизгнул тамада, не дождавшись окончания путешествия очередного яйца.

Когда я увидела, на что похоже освобождение, то попятилась, а у моего напарника загорелись глаза. Как вы все, конечно, знаете, дорогие друзья, в этом конкурсе девушку обвешивают прищепками с ног до головы, а юноша должен вслепую их собрать, нежно шаря руками по ее телу.

- Между хрудями ей прищепку пихай! - подсказал кто-то рядом со мной, разглядывая аппетитную свидетельницу.

Народ радостно засмеялся.

Я огляделась. Жених с невестой, еще час назад скучные и печальные, сияли радостью. Бледный как вампир отец жениха покрылся румянцем и явно получал удовольствие. Да что там! - все эти люди вокруг меня наслаждались происходящим! Кроме моего напарника в сырых штанинах - но и тот явно собирался получить свое. Он многообещающе пощелкал прищепкой и пошел на меня.

Я уже выискивала глазами бутылку, чтобы сделать «розочку», и судорожно подбирала подходящую фразу, разрываясь между «живой не возьмете, суки» и «кто еще хочет комиссарского тела». Но тут какая-то дальняя бабушка обиженно пошамкала губами и капризно осведомилась:

- А туфелька? Почему никто не пьет из туфельки? Где все гусары, мужчины?

И кокетливо засмеялась, выставляя опухшую ногу в стоптанной «лодочке».

На нее отвлеклись, и я стремительно бежала прочь от этого макабрического действа.

Не могу не сказать, что жених с невестой после свадьбы жили долго и счастливо. «Три года счастливо и пятьдесят семь долго» (с) - добавила бы я, но это было бы уже неправдой, потому что и свадьба была всего лет пятнадцать назад, и про жизнь их совместную мне ничего не известно.

Одно про счастье могу сказать точно: самым счастливым человеком на той свадьбе была я, когда за мной захлопнулась дверь ресторана.
СЕМЬЯ

Если уж начистоту, Витя был несколько туповат. «А это голова, я в неё ем», - говорил о нем сосед Померанцевых, язвительный Лев Маркович - бывший хирург, умница, пропойца и страшный грубиян.

Но говорил, конечно, не в лицо Померанцевым. Ибо даже Лев Маркович, готовый задирать всех и каждого с азартом забияки-фокстерьера (и имевший с последним неоспоримое внешнее сходство), в общении с кротким Андреем Борисовичем и сам становился на удивление сдержан. Так же вежлив он был с милейшей Ольгой Яковлевной и лишь сердито улыбался, слушая ее рассказы о жизненных перипетиях сына.

Витя женился рано. Жена оказалась глупа и твердолоба, и в противовес ее овечьей упертости Витя замкнулся и стал еще упрямее, чем был. Семейная жизнь после трех лет боданий предсказуемо закончилась разводом, но целый год они по инерции еще волочили за собой вериги скандалов и кандалы склок о дележе имущества.

Получив свидетельство о разводе, Витя немедленно отправился в загс, чтобы жениться снова. На каком этапе неудачной супружеской жизни подобрала его Ирочка, так навсегда и осталось загадкой, но Виктор расписался с ней быстрее, чем родители успели выговорить «дружочек, повременил бы ты со свадьбой».

Вторая жена была миниатюрная ясноглазая женщина с кудряшками; ее портило небольшое косоглазие, но Витя находил его прелестным. В памяти был еще свеж свирепый овечий взгляд исподлобья, которым награждала его бывшая супруга в преддверии очередных боев. В том, что теперь даже в редкие минуты ссор прямо на него смотрел максимум один глаз, было что-то невыразимо успокаивающее.

Андрей Борисович и Ольга Яковлевна последние тридцать лет проводили лето под Каширой. Домик их был очарователен: маленький, но уютный, и при нем такой же уютный садик с плетистыми розами и посыпанными гравием дорожками, и все это на высоком берегу реки, в окружении черемухи и яблоневых садов. Супруги любили наблюдать из беседки закат над рекой, частенько к ним присоединялся и Лев Маркович, и они неспешно потягивали домашнее вино под интеллигентный разговор. Рядом с достоинством восседал такой же интеллигентный воспитанный кот, пушистый, как гусеница.

Когда Витя с женой приехали первый раз на выходные, родители приняли их приветливо. Угощали молодоженов малиной, устроили рыбалку, а после жарили карасиков в сметане.
- Мы теперь одна семья! - сказал на прощанье очень довольный Витя
- Я счастлива, что вы приняли меня как родную! - сказала Ирочка и прослезилась.

Через неделю они привезли с собой мальчика Игорешу, сына Иры от первого брака. Придурковатый девятилетний Игореша сосредоточенно обломал всю малину, швырял гравий в ошеломленного кота, а на вечерней рыбалке свалился с мостков в воду и успел наораться до истерики, пока его переодевали в сухое.
- Ма, мы в следующий раз Иркиного старикана захватим, - вспомнил перед отъездом Витя. - Ничего? А то в городе духота...
Родители замялись.
- Папе уже семьдесят три, - скорбно шепнула Ирочка.
- Он теперь вроде как и наш родственник! - подхватил Витя.
И поцеловал жену в выпуклый лобик.

В очередную субботу из машины, остановившейся перед домиком Померанцевых, выбрался

[читать дальше]

сухой, как вобла, старичок. Оглядевшись, он смачно харкнул в палисадник, на негнущихся ногах проковылял в дом, рухнул на кровать и захрапел.
Отдохнув пару часов, старикашка выполз наружу и наткнулся на Ольгу Яковлевну.

- Херлис-пёрлис-вэбеня? - раздраженно прохрипел он, хлопая себя по карманам в поисках сигарет.

Ольга Яковлевна не поняла смысла этого выражения, но уловила его скрытую музыкальность и внутреннее родство с забытыми детскими считалками, а потому решила, что ее одарили образцом народного фольклора.

- Рада, что вам здесь нравится, - сказала она, неуверенно улыбнувшись.
Петр Иваныч молча треснул по шее несущегося мимо Игорешу и с наслаждением пукнул.


Перед отъездом сына родители отозвали его в сторону и, отец, стесняясь, намекнул, что следующие выходные они хотели бы провести с Ольгой Яковлевной вдвоем.
Витя перестал улыбаться.

- Ты имеешь в виду, что вы не хотите меня видеть? - прямо спросил он.

Андрей Борисович беспомощно оглянулся на жену.

- Конечно, нет! Просто...

- Мам, ты же знаешь, как я работаю, - проникновенно сказал Витя. - Всю неделю как раб на галерах. Могу я хоть в выходные отдохнуть с вами?

Ольга Яковлевна заверила, что может.

- Если не хотите, чтобы я приезжал, так и скажите!

Родители переглянулись. «Хотим, но без твоей жены» - сказать такое немыслимо! Витя любит ее, он будет страшно оскорблен. Ссора, скандал, смертельная обида, разрыв отношений - и они потеряют единственного сына.

- Ну что ты, - с извиняющейся улыбкой возразила мама. - Разумеется, хотим.


В субботу Лев Маркович проснулся от звенящего лая. Пес брехал на участке соседей.
- Мы не могли не взять Грея, - говорила Ира под яростный гав спаниеля, ввинчивающийся в мозг, точно гудение бормашины. - Папочка без него скучает.

Компания любимого питомца, очевидно, пошла Петру Иванычу на пользу: он почувствовал себя значительно непринужденнее и после обеда, сытно рыгая, отправился на прогулку. Андрей Борисович нашел его в саду: старикан задумчиво мочился на любимые розы Ольги Яковлевны, восхищенно матерясь себе под нос. Грей тем временем разрыл клумбу и теперь лежал, вывалив язык, на куче земли, в окружении истерзанных настурций.

Заметив остолбеневшего хозяина, Петр Иваныч нисколько не смутился. Неторопливо закончив свое дело, он застегнул ширинку, окинул взглядом зеленеющие сады, ленивую реку, дальние луга за рекой и удовлетворенно прокряхтел:
- Йих, йййебеня...


Под вечер Ольга Яковлевна внезапно почувствовала, что у нее тяжело бухает в затылке: должно быть, от перемены погоды, объяснила она Льву Марковичу, к которому пришла за лекарством от мигрени.
- Ваши-то уехали? - поинтересовался сосед.

Ольга Яковлевна покачала головой.

- Гнали бы вы их в шею, - ласково посоветовал Лев Маркович, роясь в ящике. - Я вам как врач рекомендую.

- Ну что вы такое говорите, - укоризненно сказала Ольга Яковлевна. - Неужели можно выгнать собственного сына?

Сосед пожал плечами:

- Пусть сам остается, а вся его приблудная кодла идет к чертям.

- Они теперь одна семья, - вздохнула Ольга Яковлевна.

- Любишь меня - люби мою жену? - Лев Маркович нашел, наконец, упаковку ношпы и протянул ей. - Дождетесь, что в следующий раз вам сгрузят прабабку с сенильной деменцией.


Некоторое время Ольга Яковлевна всерьез боялась, что шутливая угроза соседа окажется пророческой: она плохо спала и вскрикивала во сне - снилось, что подъезжает грузовик сына и оттуда высыпается отряд идиотов в камуфляжной форме, а за ними выглядывает Ирочка, грозя пальцем. Чушь какая, думала она, проснувшись, и откуда грузовик, когда у Вити седан.
Но внезапно из города позвонил озабоченный сын: Петр Иваныч стал плох, они отправляют его в больницу.
Узнав об этом, кроткий Андрей Борисович совершенно неожиданно для самого себя горячо возжелал, чтобы в этой же больнице гнусного старика хватил удар и он скончался на ржавой койке, не приходя в сознание.
Но вместо того, чтобы тихо уйти в мир иной, Петр Иваныч вернулся к жизни. И не просто вернулся, а буквально восстал из больничных простыней, как феникс из пепла.
Когда Витя позвонил снова, голос его звучал насмешливо, но тепло.
- Старикан-то наш, того, женился! - Он рассмеялся. - Живчик, черт возьми. Еще поживет!
Андрей Борисович позеленел и привалился к стенке.


- Семья расширяется! - пошутил Витя, выгружая из машины набитые сумки. - Познакомьтесь: Клавдия Игнатьевна.

- Можно попросту - Клава, - кокетливо разрешила гостья и улыбнулась, озарив и без того ясный день сиянием золотых зубов.

- Жена! Да убоица мужа своево! - хрипло завопил новоиспеченный супруг и облапил молодую за необъятный зад, обтянутый леопардовыми лосинами.


В августе Витя получил долгожданный отпуск и, взяв семью, рванул на две недели в Каширу. Они уже давно приезжали на дачу как к себе домой, обсуждали, где лучше ставить мангал для шашлыков, целыми днями смотрели телевизор, который Витя повесил в доме специально для Клавы и Петра Иваныча - «уважил стариков» - и горячо спорили о необходимости беседки.

- Да лааан, пусть стоит! - ныл Игореша, понемногу выцарапывавший на деревянной стене обнаженного мужчину с некоторыми гипертрофированными органами.

- Нахер, - убедительно аргументировал Петр Иваныч.

По вечерам Ирочка приносила на лужайку маленький переносной магнитофон, и взрослые потягивали пивко под веселые звуки истинно народной радиостанции «Шансон».

- До чего же хорошо, когда вся семья с тобой! - говорил разомлевший Витя.

- Ёптыть! - соглашался Петр Иваныч.

Изредка в глубине сада мелькали две фигуры и снова таяли в темноте. Случайный прохожий мог принять их за призраков, но то были Ольга Яковлевна и Андрей Борисович, тихо крадущиеся среди яблонь. Они приобрели привычку двигаться бесшумно, говорить шепотом и не выходить из своей комнаты без острой необходимости. Что касается кота, он давно переселился к Льву Марковичу.

Пару раз они все-таки попадались Клавдии Игнатьевне, и тогда она, подхватив их, как щенят, радостно волочила за собой, приговаривая «музыкальная, блин, пауза!». Клавдия оказалась пылкой любительницей романсов, и если ее исполнению и недоставало мелодичности, то душевности хватало с избытком.

- У церкви стояла карета! - голосила она. - Там пыыышная свадьба былааа!

Ирочка каждый день обходила сад, хозяйским глазом оглядывая заброшенные клумбы - они с Витей прикидывали, где будут делать площадку для второго ребенка.

- Все гости нарядно одеты! - раздавалось над рекой, и перепуганные птицы снимались с веток. - Невеста всех краше была!


Откуда начался пожар, так и не узнали. То ли Петр Иваныч не потушил окурок, подымив в беседке, то ли плохо залили кострище после шашлыков, но вспыхнуло быстро и весело. Огонь живо пробежал по деревьям, попробовал на вкус поленницу и радостно вцепился в стены дома, урча и потрескивая от удовольствия.
Когда все закончилось, от домика с садом осталось только дымящееся пепелище, посреди которого торчала чудом уцелевшая стена беседки - та самая, на которой Игореша наконец-то завершил свой рисунок.
Собравшись вокруг нее, погорельцы застыли в гробовом молчании. Прошла минута, и вдруг стенка покачнулась и рухнула, подняв вверх тучу золы.
- Ы-ы! - взвыл Игореша, оплакивая погибший шедевр заборной живописи.

Его вопль послужил сигналом остальным.

- Ааа-ааа-ааа! - голосила Клава, от потрясения первый раз в жизни точно повторяя мелодию романса.

- Не уберегли! - раскачивался Витя.

- На сколько застраховали? На сколько? - повизгивала Ирочка.

- Херак - и трындец, - хрипел Петр Иваныч.

Да ведь только что! - витало в воздухе невысказанное, - ведь буквально только что сидели! пели! пили! жрали! А теперь что же? Ррраз - и исчезло! Сгорело! Пропало! Развеялось!
НЕТУ БОЛЬШЕ!

- Уж не спою, выходит, - рыдала Клавдия.

- Беседочка, и та! - утирал слезы Витя.

- Шашлычки! - горевал Игореша.

- Куда ребенка на лето? - вторила Ирочка.

Одна и та же ужасная мысль понемногу охватила всех, прошелестела ветерком, зрея глубоко в нутре осознанием полной, невероятной катастрофы.

- Что же мы?...

- Где же мы?...

- Как же мы?...

И наконец вырвалась наружу слаженным стоном пяти глоток:

- Куда же мы теперь денемся?!

Но не успело затихнуть горестное эхо, как раздался странный звук. Ни один из горюющих поначалу даже не понял, что это, а поняв, отринул догадку как невозможную.

Кто-то смеялся.

Смех был чистый, искренний и самый что ни на есть радостный.

- Эт-т-т-то что? - наливаясь яростью, прошептал Витя. - Убью!

Но вынужден был заткнуться, ибо глазам его открылось невероятное.

Смеялся Андрей Борисович. Хлопал себя по бокам, сгибался пополам и хохотал от всей души.

Витя поменялся в лице.

- И правда, куда же вы теперь? - едва выговорил Андрей Борисович, похрюкивая от смеха.

- Замолчите! - вдруг взвизгнула Ирочка.

Но на этот раз Андрей Борисович не подчинился. А за мужем и Ольга Яковлевна зашлась в звонких руладах. Не истерический, не дикий, не безумный, а самый что ни на есть веселый смех разносился над сгоревшим домом.

И спаниель Грей отозвался на него - единственный из всех - одобрительным лаем.

Про брата и вежливость

Сама себе навеяла укладчицей Курехиной. Из мысленного тэга "подвиги моего младшего брата".

Однажды к нам в гости пришел Дальний Родственник. Дальний Родственник был из тех мужчин, которые любую фразу сопровождают многозначительной усмешкой, а с детьми разговаривают так, как будто перед ними очень глупые взрослые. 

За столом мой брат потянулся за сахаром, и Дальний Родственник подвинул сахарницу. "Спасибо", - вежливо сказал Мишка. Ему было четыре года, и он как раз осваивал великую силу благодарности.

"Спасибо на хлеб не намажешь, - веско сообщил Дальний Родственник, - и в карман не положишь".

Мишка растерялся и заморгал. А Дальний Родственник многозначительно усмехнулся и продолжил пить чай.

В принципе, я легко могу представить, что происходило в голове моего четырехлетнего брата. Особенно хорошо это стало понятно постфактум, когда Дальний Родственник стал собираться, чтобы уходить, и в кармане пальто обнаружил пачку растаявшего сливочного масла. 

(Папа так хохотал, что Родственник обиделся. И больше, кажется, к нам не приходил. А мама потом со вздохом сказала, что можно было бы ограничиться и четвертью пачки.  Максимум -- половиной). 
А вот в продолжение истории про молоко я еще расскажу (совсем не такое грустное). 
Мы жили... Ну, не сказать, чтобы бедно. Хотя бедно, конечно. Если папа приносил апельсин, его делили на четверых. На маму, папу, брата и меня. Или взять конфету, птичье молоко, например. Конфета всегда режется пополам. Шоколадная стеночка ломается, крошится, но я не люблю шоколад, и он весь достается брату. Мне -- восхитительный, нежнейший кусочек суфле. А маме с папой ничего не достается, потому что они терпеть не могут птичье молоко, что вы, зачем им эти дурацкие конфеты.

Я, кстати, долго в это верила. Пока не увидела, как мама съела коробку этого самого птичьего молока. Я надеюсь, мама меня сейчас не читает. Но после нее осталась только бирка "укладчица номер восемь", и то по маминому недосмотру. 

Еще я очень любила сладкие фрукты: дыню, черешню, персики... Их приносили домой по чуть-чуть, каждому доставалась долька или несколько штучек. Десять ягод черешни - это было счастье. Бабушка потом удовлетворенно спрашивала меня: "Ну что, наелась?" Я молча кивала. Как можно наесться десятью ягодами черешни? Как?!

У меня с детства это знание: вкусным никогда не наедаешься. Его не бывает достаточно! Вареного лука может быть много. Птичьего молока -- никогда. Это данность.

Так вот. Однажды я с мужчиной отправилась на прогулку ранним летом.
Read more...Collapse )

Profile

монализа
eilin_o_connor
Эйлин О'Коннор

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com