Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

монализа

* * *

Я долго крепилась, потому что мне не нравится дублирование разговоров в фейсбуке и в ЖЖ, но всё-таки этим воспоминанием хочется поделиться.
Однажды дедушка взялся читать нам "Илиаду". Список кораблей не был ему интересен, как и прощание Гектора с Андромахой. Дедушка любил битвы.

[читать дальше]

–Тогда Диомед многомощный пикой взмахнул! – декламировал он. – И метнул не впустую он острую пику! В грудь меж сосков поразил он Фегеса и сбил с колесницы.
Мы с братом сжимались на диване.
– Гнал Мерион пред собою его и, настигнувши, пикой в правую сторону зада ударил; глубоко проникло острое жало в пузырь под лобковую кость!
Брат молча пытался нащупать у себя пузырь.
– Филеид, знаменитый копейщик, в голову острою пикой ударил Педея с затылка! – гремел дед. – Медь, меж зубов пролетевши, подсекла язык у Педея. Грянулся в пыль он и стиснул зубами холодное жало.
Затем Гипсенору отсекли руку. Астиноя сразили в грудь над соском. Гипейорну, огромным мечом по ключице ударив, вмиг от спины и от шеи плечо отрубили.
Хуже всего пришлось Пандару. Афина направила пику в нос недалёко от глаза. И, белые зубы разбивши, несокрушимая пика язык ему в корне отсекла и, острием пролетевши насквозь, замерла в подбородке.
Пандар умер.
– Так у него и душа разрешилась, и сила, – умиротворенно сообщил дедушка.
– Что это вы такое читаете? – спросила бабушка, заглянув в комнату.
– Камнем таким поразил он Энея в бедро, – обрадовался дедушка, – где головка входит в сустав тазовой, именуемый иначе чашкой. Чашку удар раздробил, сухожилия оба порвавши. Также и кожу тот камень зубристый сорвал у героя.
У бабушки стало сложное лицо. Мне было девять, брату шесть.
– Спятил на старости лет? – спросила она. – Убери эту гадость, почитай нормальную книжку!
Дедушка отложил "Илиаду" и достал из шкафа сборник сказок и легенд Дальнего Востока.
– Бродит Кугомни по тайге, питается Кугомни кровью, – прочел дедушка. – Когда сыт бывает, только языки вырывает и в запас откладывает. Зубы у него большие, желтые! Язык острый, как шило! На лице шерсть черная, а на руках когти медвежьи. Идет он по тайге и нюхает воздух. Заходит он в юрту, в юрте девочка ракушками играет. – Ты, девочка, немая? – спрашивает Кугомни. – Нет, – отвечает она. – Ну-ка, покажи язык, – говорит Кугомни. Высунула девочка язык, а Кугомни схватил его когтями и вырвал.
Брат с рёвом кинулся из комнаты. Бабушка побежала за ним.
– Дальше читаем про Кугомни? – осведомился дедушка.
– Про Трою! – заверещала я. – Про Илиаду!

– Как хорошо, когда у ребенка с детства развивается вкус к классической литературе, – безмятежно сказал дедушка и взял в руки потертый томик в красном переплете. – На чем мы остановились? Наземь кровавая пала рука, и глаза Гепсинору быстро смежила багровая смерть с многомощной судьбою.
монализа

* * *

Матушка моя, голубица кроткая, выращивает в своем саду прекрасные цветы. И королевские лилии у нее, и голубые шары гортензий, и шелковый мак, и пурпурный дельфиниум, и бесчисленное множество роз. Среди этого великолепия за ночь вылез маргинальный хвощ.
– Поручик Ржевский на балу, – с осуждением сказала про него матушка.
И вырвала поручика с корнем.
Через неделю хвощ вырос снова.
– Каков подлец, – сказала матушка.
Перекопала землю, где он рос, и чем-то таким посыпала сверху – то ли щелочью, то ли крысиным ядом.
Новый хвощ проклюнулся на третий день – бодрый и неунывающий. Матушка натянула вокруг него верёвочку и поставила рядом маленькую табличку: "Хвощ полевой. Применяется при лечении стоматитов и циститов. Высушить, измельчить, 100 г сырья залить стаканом воды и подержать на паровой бане 20 мин".
К вечеру следующего дня хвощ загнулся сам.
("Не вынес перспектив загробной жизни", – прокомментировал папа).

После двухлетнего отсутствия в сад вернулись кроты.
– Истреби их, – просит матушка отца. – У меня рука не поднимается.
– Вот и Гитлер так говорил Геббельсу про еврейский народ, – замечает папа.
Обычно после папиных экскурсов в историю мама теряет нить беседы, но не в этот раз.
– Поставим трещотки, – говорит она. – Как два года назад.
– Два года назад мы этими трещотками едва не истребили тётю Шуру, – говорит папа.
Но все-таки идёт на сайты садоводов и изучает прогрессивные методы борьбы.
– Есть техника убийства кротов лопатой, – говорит он.
– Какой кошмар, – говорит матушка. – Нет, это исключено.
– Тогда ловушки. Никого не убиваешь сам, надо только время от времени выкидывать трупики.
– Никаких трупиков, – говорит матушка.
– Можно запустить в норки петарды. Кроты глохнут, сходят с ума и умирают в мучениях.
– Только не мучения!
– Как же тогда ты хочешь их истребить? – говорит папа.
– Ну... – задумывается матушка. – Пусть уйдут куда-нибудь. Сами. Без жертв.
Папа пожал плечами, написал на табличке "насекомоядные, вам здесь не рады" и воткнул рядом с розами.
– Кроты этого не прочтут, – ядовито сказала матушка.
Папа молча выдернул табличку и закопал ее в землю вверх ногами.
– Твой отец занимается фигнёй, – жалуется матушка по телефону.
– И это самая полезная вещь, которой можно заниматься в такую жару, – говорит папа.
Лето

***

Ёлка осыпается при каждом неосторожном движении, стеклянно шелестят сухие иголки, и остаётся короткая голая веточка, похожая на руку ребёнка без варежки, высунувшуюся из слишком широкого зелёного рукава. Каждый раз думаю глупую мысль, что она мёрзнет.

Глупости вообще привязчивы. Не то чтобы мне в голову часто приходило что-то умное, но изредка случается, и тогда хочется задержать мгновенье, размазать дельную мысль тонким слоем по ломтику памяти, чтобы хватило не на один укус, а хотя бы на полноценный завтрак. Какое там. На днях обсуждала с образованными людьми принципы формирования ватиканской пинакотеки (ну то есть как обсуждала – слушала) и уже через пару часов постыдно забыла всего Пия, включая его идентификационный папский номер. А вот вопрос, где в камере Эвер был унитаз, до сих пор не даёт мне покоя.

В магазине попросила брызнуть мне на запястье духами "Сад после дождя". Вместо ожидаемых мокрых цветов и влажных листьев уловила какой-то столярный запах, крайне далекий от дождей и палисадников. Девушка-консультант посмотрела на флакон и ойкнула. "Простите, – говорит, – я вам случайно нанесла другой парфюм. "Опилки".
Я начала смеяться. Не то чтобы я везде искала символизм... (эту фразу следует выбить на моём гербе). Опилки вместо дождя. Разумеется.
– Можем перекрыть, – виновато говорит девушка. – Все наши духи сочетаются друг с другом. Давайте я вам сверху "Садом" побрызгаю.
В итоге ожидаемо получился "Сад, спиленный после дождя". Пах невыплаченной ипотекой.


Возвращалась домой в несколько изменённом состоянии сознания и на подъезде к району поймала себя на том, что уже двадцать минут обсуждаю с таксистом ситуацию с жилым фондом в Калининграде (да, способность поддерживать беседу о том, в чём я не разбираюсь, мой конёк – см. выше папу Пия).
– Забавно, – говорю позже родителям, – что я никогда не была в Калининграде.
– Нет, – говорит мама. – Забавно, если таксист тоже не был в Калиниграде.
– Нет, – говорит папа. – Действительно забавно, если Алёна возвращалась домой не на такси.
Лето

про счастье

Помнится, когда я была значительно моложе, занесла меня нелегкая на скучнейшую торжественную свадьбу. Было и правда довольно уныло. Морд не били, свидетель не тащил свидетельницу за бюстгальтер в подсобку, родители жениха не протыкали зубочистками фигурки родителей невесты. Все сидели с прямоугольными лицами и молча жевали, улыбаясь только по мере необходимости, когда очередной солидный дядя с животом-барабаном вставал произнести тост за сибирское долголетие жениха с невестой, дом-полную-чашу и детишек-им-побольше.

Лишь много позже до меня дошло, что это была прелюдия, без которой последующее не воспринималось бы так остро. Работа на контрасте, так сказать.

Потому что пару часов спустя, когда пафос и торжественность немного слиняли, бледно шутивший до этого тамада внезапно порозовел, сорвал с себя пиджак и взмахнул микрофоном как факелом. Все вокруг оживились. «А сейчас... - завопил тамада дрожащим от предвкушения голосом монаха, перед которым распахнулись двери в публичный дом, - а сейчас будут конкурсы»!

И началось. По сигналу солидного дяди на табуретки поставили пятерых друзей жениха (они озирались и нервно сглатывали), а из толпы вытащили пятерых девиц, включая меня. И дали каждой в трепещущие руки по яйцу. Сырому.

Знающие легко поймут, что было дальше. Несведущим объясняю: задача дамы – прокатить яйцо через штанины партнера: вкатывают в одну штанину, выкатывают – из другой. Яйцо должно пройти длинный мучительный путь вверх, сурово протиснуться под гениталиями и скатиться по оставшейся ноге вниз.

Опуская подробности скажу, что мне удалось кокнуть четыре яйца в штанах партнера и это составляет мой абсолютный рекорд (не считая того случая, когда я приветственно прыгнула на мужа, идущего с продуктовой сумкой, и он врезался в дерево – но это и в самом деле не в счет, потому что яйца-то разбил он, а не я). Проблема состояла в том, что до тех пор, пока весь маршрут не был пройден, пару не отпускали.

К третьему яйцу мой напарник смирился со своей судьбой. Он только слабо вздрагивал, когда в штанах его раздавался негромкий треск, и ежился.

Сколько лет прошло, а взгляд его не выветривается из моей памяти. Именно тогда я поняла, что означало в книгах выражение «неизбывная тоска».

- А теперь - ищем прищепки! Освобождаем своих дам! - взвизгнул тамада, не дождавшись окончания путешествия очередного яйца.

Когда я увидела, на что похоже освобождение, то попятилась, а у моего напарника загорелись глаза. Как вы все, конечно, знаете, дорогие друзья, в этом конкурсе девушку обвешивают прищепками с ног до головы, а юноша должен вслепую их собрать, нежно шаря руками по ее телу.

- Между хрудями ей прищепку пихай! - подсказал кто-то рядом со мной, разглядывая аппетитную свидетельницу.

Народ радостно засмеялся.

Я огляделась. Жених с невестой, еще час назад скучные и печальные, сияли радостью. Бледный как вампир отец жениха покрылся румянцем и явно получал удовольствие. Да что там! - все эти люди вокруг меня наслаждались происходящим! Кроме моего напарника в сырых штанинах - но и тот явно собирался получить свое. Он многообещающе пощелкал прищепкой и пошел на меня.

Я уже выискивала глазами бутылку, чтобы сделать «розочку», и судорожно подбирала подходящую фразу, разрываясь между «живой не возьмете, суки» и «кто еще хочет комиссарского тела». Но тут какая-то дальняя бабушка обиженно пошамкала губами и капризно осведомилась:

- А туфелька? Почему никто не пьет из туфельки? Где все гусары, мужчины?

И кокетливо засмеялась, выставляя опухшую ногу в стоптанной «лодочке».

На нее отвлеклись, и я стремительно бежала прочь от этого макабрического действа.

Не могу не сказать, что жених с невестой после свадьбы жили долго и счастливо. «Три года счастливо и пятьдесят семь долго» (с) - добавила бы я, но это было бы уже неправдой, потому что и свадьба была всего лет пятнадцать назад, и про жизнь их совместную мне ничего не известно.

Одно про счастье могу сказать точно: самым счастливым человеком на той свадьбе была я, когда за мной захлопнулась дверь ресторана.
Лето

про разницу в подходах

Рыба, которая может долго плыть против течения, становится драконом (с, китайская мудрость).

Прочитала эту мудрость, прихожу к матушке на кухню. Говорю: мам, продолжи фразу: рыба, которая может долго плыть против течения, становится...
- ...очень злой и раздраженной, - говорит матушка. - Не приставай с глупостями, у меня мясо подгорело.

Иду к папе.
- Пап, рыба, которая может долго плыть против течения, становится...
- ...спортсменом, - не задумываясь, говорит папа. - Мускулистая такая рыба, хвост в бицепсах. Нет?

Ловлю пробегающего мимо ребенка.
- Ужином становится! - говорит ребенок, принюхиваясь к запахам с кухни. - Ее ж поймают на первом же повороте!
Лето

из наблюдений за живой природой

СЕМЬЯ

Если уж начистоту, Витя был несколько туповат. «А это голова, я в неё ем», - говорил о нем сосед Померанцевых, язвительный Лев Маркович - бывший хирург, умница, пропойца и страшный грубиян.

Но говорил, конечно, не в лицо Померанцевым. Ибо даже Лев Маркович, готовый задирать всех и каждого с азартом забияки-фокстерьера (и имевший с последним неоспоримое внешнее сходство), в общении с кротким Андреем Борисовичем и сам становился на удивление сдержан. Так же вежлив он был с милейшей Ольгой Яковлевной и лишь сердито улыбался, слушая ее рассказы о жизненных перипетиях сына.

Витя женился рано. Жена оказалась глупа и твердолоба, и в противовес ее овечьей упертости Витя замкнулся и стал еще упрямее, чем был. Семейная жизнь после трех лет боданий предсказуемо закончилась разводом, но целый год они по инерции еще волочили за собой вериги скандалов и кандалы склок о дележе имущества.

Получив свидетельство о разводе, Витя немедленно отправился в загс, чтобы жениться снова. На каком этапе неудачной супружеской жизни подобрала его Ирочка, так навсегда и осталось загадкой, но Виктор расписался с ней быстрее, чем родители успели выговорить «дружочек, повременил бы ты со свадьбой».

Вторая жена была миниатюрная ясноглазая женщина с кудряшками; ее портило небольшое косоглазие, но Витя находил его прелестным. В памяти был еще свеж свирепый овечий взгляд исподлобья, которым награждала его бывшая супруга в преддверии очередных боев. В том, что теперь даже в редкие минуты ссор прямо на него смотрел максимум один глаз, было что-то невыразимо успокаивающее.

Андрей Борисович и Ольга Яковлевна последние тридцать лет проводили лето под Каширой. Домик их был очарователен: маленький, но уютный, и при нем такой же уютный садик с плетистыми розами и посыпанными гравием дорожками, и все это на высоком берегу реки, в окружении черемухи и яблоневых садов. Супруги любили наблюдать из беседки закат над рекой, частенько к ним присоединялся и Лев Маркович, и они неспешно потягивали домашнее вино под интеллигентный разговор. Рядом с достоинством восседал такой же интеллигентный воспитанный кот, пушистый, как гусеница.

Когда Витя с женой приехали первый раз на выходные, родители приняли их приветливо. Угощали молодоженов малиной, устроили рыбалку, а после жарили карасиков в сметане.
- Мы теперь одна семья! - сказал на прощанье очень довольный Витя
- Я счастлива, что вы приняли меня как родную! - сказала Ирочка и прослезилась.

Через неделю они привезли с собой мальчика Игорешу, сына Иры от первого брака. Придурковатый девятилетний Игореша сосредоточенно обломал всю малину, швырял гравий в ошеломленного кота, а на вечерней рыбалке свалился с мостков в воду и успел наораться до истерики, пока его переодевали в сухое.
- Ма, мы в следующий раз Иркиного старикана захватим, - вспомнил перед отъездом Витя. - Ничего? А то в городе духота...
Родители замялись.
- Папе уже семьдесят три, - скорбно шепнула Ирочка.
- Он теперь вроде как и наш родственник! - подхватил Витя.
И поцеловал жену в выпуклый лобик.

В очередную субботу из машины, остановившейся перед домиком Померанцевых, выбрался

[читать дальше]

сухой, как вобла, старичок. Оглядевшись, он смачно харкнул в палисадник, на негнущихся ногах проковылял в дом, рухнул на кровать и захрапел.
Отдохнув пару часов, старикашка выполз наружу и наткнулся на Ольгу Яковлевну.

- Херлис-пёрлис-вэбеня? - раздраженно прохрипел он, хлопая себя по карманам в поисках сигарет.

Ольга Яковлевна не поняла смысла этого выражения, но уловила его скрытую музыкальность и внутреннее родство с забытыми детскими считалками, а потому решила, что ее одарили образцом народного фольклора.

- Рада, что вам здесь нравится, - сказала она, неуверенно улыбнувшись.
Петр Иваныч молча треснул по шее несущегося мимо Игорешу и с наслаждением пукнул.


Перед отъездом сына родители отозвали его в сторону и, отец, стесняясь, намекнул, что следующие выходные они хотели бы провести с Ольгой Яковлевной вдвоем.
Витя перестал улыбаться.

- Ты имеешь в виду, что вы не хотите меня видеть? - прямо спросил он.

Андрей Борисович беспомощно оглянулся на жену.

- Конечно, нет! Просто...

- Мам, ты же знаешь, как я работаю, - проникновенно сказал Витя. - Всю неделю как раб на галерах. Могу я хоть в выходные отдохнуть с вами?

Ольга Яковлевна заверила, что может.

- Если не хотите, чтобы я приезжал, так и скажите!

Родители переглянулись. «Хотим, но без твоей жены» - сказать такое немыслимо! Витя любит ее, он будет страшно оскорблен. Ссора, скандал, смертельная обида, разрыв отношений - и они потеряют единственного сына.

- Ну что ты, - с извиняющейся улыбкой возразила мама. - Разумеется, хотим.


В субботу Лев Маркович проснулся от звенящего лая. Пес брехал на участке соседей.
- Мы не могли не взять Грея, - говорила Ира под яростный гав спаниеля, ввинчивающийся в мозг, точно гудение бормашины. - Папочка без него скучает.

Компания любимого питомца, очевидно, пошла Петру Иванычу на пользу: он почувствовал себя значительно непринужденнее и после обеда, сытно рыгая, отправился на прогулку. Андрей Борисович нашел его в саду: старикан задумчиво мочился на любимые розы Ольги Яковлевны, восхищенно матерясь себе под нос. Грей тем временем разрыл клумбу и теперь лежал, вывалив язык, на куче земли, в окружении истерзанных настурций.

Заметив остолбеневшего хозяина, Петр Иваныч нисколько не смутился. Неторопливо закончив свое дело, он застегнул ширинку, окинул взглядом зеленеющие сады, ленивую реку, дальние луга за рекой и удовлетворенно прокряхтел:
- Йих, йййебеня...


Под вечер Ольга Яковлевна внезапно почувствовала, что у нее тяжело бухает в затылке: должно быть, от перемены погоды, объяснила она Льву Марковичу, к которому пришла за лекарством от мигрени.
- Ваши-то уехали? - поинтересовался сосед.

Ольга Яковлевна покачала головой.

- Гнали бы вы их в шею, - ласково посоветовал Лев Маркович, роясь в ящике. - Я вам как врач рекомендую.

- Ну что вы такое говорите, - укоризненно сказала Ольга Яковлевна. - Неужели можно выгнать собственного сына?

Сосед пожал плечами:

- Пусть сам остается, а вся его приблудная кодла идет к чертям.

- Они теперь одна семья, - вздохнула Ольга Яковлевна.

- Любишь меня - люби мою жену? - Лев Маркович нашел, наконец, упаковку ношпы и протянул ей. - Дождетесь, что в следующий раз вам сгрузят прабабку с сенильной деменцией.


Некоторое время Ольга Яковлевна всерьез боялась, что шутливая угроза соседа окажется пророческой: она плохо спала и вскрикивала во сне - снилось, что подъезжает грузовик сына и оттуда высыпается отряд идиотов в камуфляжной форме, а за ними выглядывает Ирочка, грозя пальцем. Чушь какая, думала она, проснувшись, и откуда грузовик, когда у Вити седан.
Но внезапно из города позвонил озабоченный сын: Петр Иваныч стал плох, они отправляют его в больницу.
Узнав об этом, кроткий Андрей Борисович совершенно неожиданно для самого себя горячо возжелал, чтобы в этой же больнице гнусного старика хватил удар и он скончался на ржавой койке, не приходя в сознание.
Но вместо того, чтобы тихо уйти в мир иной, Петр Иваныч вернулся к жизни. И не просто вернулся, а буквально восстал из больничных простыней, как феникс из пепла.
Когда Витя позвонил снова, голос его звучал насмешливо, но тепло.
- Старикан-то наш, того, женился! - Он рассмеялся. - Живчик, черт возьми. Еще поживет!
Андрей Борисович позеленел и привалился к стенке.


- Семья расширяется! - пошутил Витя, выгружая из машины набитые сумки. - Познакомьтесь: Клавдия Игнатьевна.

- Можно попросту - Клава, - кокетливо разрешила гостья и улыбнулась, озарив и без того ясный день сиянием золотых зубов.

- Жена! Да убоица мужа своево! - хрипло завопил новоиспеченный супруг и облапил молодую за необъятный зад, обтянутый леопардовыми лосинами.


В августе Витя получил долгожданный отпуск и, взяв семью, рванул на две недели в Каширу. Они уже давно приезжали на дачу как к себе домой, обсуждали, где лучше ставить мангал для шашлыков, целыми днями смотрели телевизор, который Витя повесил в доме специально для Клавы и Петра Иваныча - «уважил стариков» - и горячо спорили о необходимости беседки.

- Да лааан, пусть стоит! - ныл Игореша, понемногу выцарапывавший на деревянной стене обнаженного мужчину с некоторыми гипертрофированными органами.

- Нахер, - убедительно аргументировал Петр Иваныч.

По вечерам Ирочка приносила на лужайку маленький переносной магнитофон, и взрослые потягивали пивко под веселые звуки истинно народной радиостанции «Шансон».

- До чего же хорошо, когда вся семья с тобой! - говорил разомлевший Витя.

- Ёптыть! - соглашался Петр Иваныч.

Изредка в глубине сада мелькали две фигуры и снова таяли в темноте. Случайный прохожий мог принять их за призраков, но то были Ольга Яковлевна и Андрей Борисович, тихо крадущиеся среди яблонь. Они приобрели привычку двигаться бесшумно, говорить шепотом и не выходить из своей комнаты без острой необходимости. Что касается кота, он давно переселился к Льву Марковичу.

Пару раз они все-таки попадались Клавдии Игнатьевне, и тогда она, подхватив их, как щенят, радостно волочила за собой, приговаривая «музыкальная, блин, пауза!». Клавдия оказалась пылкой любительницей романсов, и если ее исполнению и недоставало мелодичности, то душевности хватало с избытком.

- У церкви стояла карета! - голосила она. - Там пыыышная свадьба былааа!

Ирочка каждый день обходила сад, хозяйским глазом оглядывая заброшенные клумбы - они с Витей прикидывали, где будут делать площадку для второго ребенка.

- Все гости нарядно одеты! - раздавалось над рекой, и перепуганные птицы снимались с веток. - Невеста всех краше была!


Откуда начался пожар, так и не узнали. То ли Петр Иваныч не потушил окурок, подымив в беседке, то ли плохо залили кострище после шашлыков, но вспыхнуло быстро и весело. Огонь живо пробежал по деревьям, попробовал на вкус поленницу и радостно вцепился в стены дома, урча и потрескивая от удовольствия.
Когда все закончилось, от домика с садом осталось только дымящееся пепелище, посреди которого торчала чудом уцелевшая стена беседки - та самая, на которой Игореша наконец-то завершил свой рисунок.
Собравшись вокруг нее, погорельцы застыли в гробовом молчании. Прошла минута, и вдруг стенка покачнулась и рухнула, подняв вверх тучу золы.
- Ы-ы! - взвыл Игореша, оплакивая погибший шедевр заборной живописи.

Его вопль послужил сигналом остальным.

- Ааа-ааа-ааа! - голосила Клава, от потрясения первый раз в жизни точно повторяя мелодию романса.

- Не уберегли! - раскачивался Витя.

- На сколько застраховали? На сколько? - повизгивала Ирочка.

- Херак - и трындец, - хрипел Петр Иваныч.

Да ведь только что! - витало в воздухе невысказанное, - ведь буквально только что сидели! пели! пили! жрали! А теперь что же? Ррраз - и исчезло! Сгорело! Пропало! Развеялось!
НЕТУ БОЛЬШЕ!

- Уж не спою, выходит, - рыдала Клавдия.

- Беседочка, и та! - утирал слезы Витя.

- Шашлычки! - горевал Игореша.

- Куда ребенка на лето? - вторила Ирочка.

Одна и та же ужасная мысль понемногу охватила всех, прошелестела ветерком, зрея глубоко в нутре осознанием полной, невероятной катастрофы.

- Что же мы?...

- Где же мы?...

- Как же мы?...

И наконец вырвалась наружу слаженным стоном пяти глоток:

- Куда же мы теперь денемся?!

Но не успело затихнуть горестное эхо, как раздался странный звук. Ни один из горюющих поначалу даже не понял, что это, а поняв, отринул догадку как невозможную.

Кто-то смеялся.

Смех был чистый, искренний и самый что ни на есть радостный.

- Эт-т-т-то что? - наливаясь яростью, прошептал Витя. - Убью!

Но вынужден был заткнуться, ибо глазам его открылось невероятное.

Смеялся Андрей Борисович. Хлопал себя по бокам, сгибался пополам и хохотал от всей души.

Витя поменялся в лице.

- И правда, куда же вы теперь? - едва выговорил Андрей Борисович, похрюкивая от смеха.

- Замолчите! - вдруг взвизгнула Ирочка.

Но на этот раз Андрей Борисович не подчинился. А за мужем и Ольга Яковлевна зашлась в звонких руладах. Не истерический, не дикий, не безумный, а самый что ни на есть веселый смех разносился над сгоревшим домом.

И спаниель Грей отозвался на него - единственный из всех - одобрительным лаем.
Лето

(no subject)

Когда бабушка в деревне сушила мне маленькой волосы после бани, она напевала песенку. Всегда одну и ту же. "Стоят девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребят, - выводила бабушка мелодично. - Потому что на десять девчонок по статистике девять ребят!"

А мы с еще более маленьким братом Мишкой ее слушали. Нам страшно нравилась эта песня. Однажды я не выдержала и спросила, что же такое эта неведомая постатистика. Мишке тоже очень хотелось знать.

- Не постатистика, а статистика, - поправила бабушка и задумалась.

В это время мимо пробегал папа, подмигнул мне и сказал:

- Это тетка такая вредная! Все зло от нее.

Этим объяснением удовлетворились и мы с братом, и бабушка.

А когда нас с Мишкой укладывали по кроватям, папа подсаживался к нам и начинал играть. Игра была тихая и очень простая: папа открывал словарь Ожегова и зачитывал оттуда какое-нибудь определение. А мы с Мишкой должны были угадать само слово. Наперегонки. Например, папа читал: "Небольшая кадка". И кто первым крикнет "кадушка", тот и молодец. Или, например: "небольшое пресмыкающееся с удлиненным телом и длинным хвостом". Тут мы задумывались. "Чей хвост у Мишки позавчера в руках остался", - подсказывал папа. И мы хором кричали, что ящерицын, а Мишка заодно пускал слезу, потому что жалел бесхвостую (по его вине) зверушку.

Однажды папе с бабушкой пришлось уйти вечером, и с нами пришла посидеть соседка. Мы надеялись, что она останется на кухне, а мы будем перешептываться в своей комнате. Но соседка была добрая женщина и твердо вознамерилась позаботиться о бедных "городских".

- А какие вам песенки бабушка поет? - участливо спросила она, присаживаясь рядом с нашими кроватями.

- Про статистику, - честно ответила я.

Соседка посмотрела на меня странно и почему-то замолчала. Мы с братом ждали.

- Ну ладно, - не очень уверенно сказала она наконец. Огляделась, увидела шкаф с книгами и приободрилась: - А книжки какие вам читают? Вам читают книжки?

Тут настал выход моего младшего брата.

- Нам читают словарь Ожегова, - сказал маленький Мишка и очень серьезно посмотрел на соседку.

Бедная женщина поднялась, пробормотала "Спокойной ночи, маленькие" и торопливо ушла на кухню.
Лето

про подушку

И закрывая тему рукоделия.

Я уже, по-моему, показывала ее, но покажу еще раз. Этой подушке сто с лишним лет, вышивали ее монашки в подарок моему прадеду, который тогда был священником (а после стал лесником). Везде, куда бы ни переехали прадедушка с прабабушкой, эта вещь была при них. От солнечных лучей ее берегли, но в шкаф никогда не прятали. Сидеть на ней, конечно, не сидели - использовалась она в чисто декоративных целях - но тем не менее: прошло больше века. Бархат, на котором вышиты цветы, не вытерся совершенно, зато вытерся хлопок с обратной стороны и потерял цвет, из красного став блекло-розовым, да немного поблекли нитки. Правда, в основном лишь голубой и желтый оттенки; красный, розовый и зеленый по-прежнему поразительно ярки.

После смерти прадедушки подушка перешла к его сыну, от него - к его дочери, моей маме. Стоит ли говорить, что эту вышивку я нежно любила, знала на ней каждый листик и бусинку и в пять лет мечтала научиться вышивать гладью, чтобы у меня получались такие же цветы (в школе, в младших классах, ходил вопросник - какие три предмета будете спасать при пожаре? - и я к потехе одноклассников, не задумываясь, ответила: подушку и кота. "Дура! - пригвоздил грубый Петька Смолин. - Родителей спасать надо! Они тебе нового кота заведут").

Подушка эта, возможно, на изысканный вкус покажется простовата и ярковата, но я не могу уже смотреть на нее иным взглядом, кроме детского, когда вся она была - волшебство, сказочная красота и диво дивное, пришедшее в нашу маленькую, заставленную сугубо утилитарными вещами квартирку из немыслимо далекого прошлого.

Под катом - десять фотографий.
[смотреть]

Общий вид. Она большая, ну то есть размером несколько больше обычной спальной. На фото увидела, что витой шнур по краю тоже выцвел, а мне он запомнился таким же ярким, как красная роза.




Чуть ближе. Как я ни старалась, фотографии не передают насыщенности цветов.



Маленькие бусинки на каждом цветке. Сердцевина, похоже - французский узелок.



Это повторяющийся мотив на каждом из углов подушки: бисер, мелкие голубые цветочки (незабудки?), розовые листья и мелкие красные четырехлистные цветки, которые я совсем не могу опознать.


Лепестки объемные и плотные (если я не ошибаюсь, это гладь с настилом). Здесь видно, как хорошо сохранился бархат.


Попыталась сфотографировать объем лепестков. Цветы толще, чем листья : самые плотные миллиметров пять-семь толщиной.


Мы как-то считали оттенки красного, которые использовались для розы. У нас получилось восемь. То, что на снимке выглядит блестящим от потертости краем лепестка - на самом деле светлые розовые нитки. В листьях оттенков зеленого и коричневого меньше - по пять-шесть на лист (зато разные на каждом).


Розово-белый бутон. Наверное, роза, хотя мне всегда нравилось думать, что это пион. Здесь использован тот же прием, что и с большим красным бутоном: края верхних лепестков вышиты очень объемными, а к сердцевинке они истончаются (там, где тычинки бисера, всего один слой ниток). Из-за этого возникает эффект водоворота, взгляд затягивает в центр цветка.



За сто с лишним лет ни одна бусинка не отвалилась (вернее, отвалились те, что были пришиты на краю, а на самой вышивке сохранились). Здесь довольно много бисера: вышиты прожилки на листьях и прозрачные не то ягодки-не то бутоны на ветках. И на лепестках разбросаны росинки.



Ну и напоследок - еще раз целиком:




Не считая фотоснимков, это, пожалуй, самая старая вещь в нашем доме.
Лето

мне бы в небо-2

Продолжая затеянную в комментариях дискуссию:

Почему «Мне бы в небо» не получился хорошим фильмом (хотя у него была такая возможность).

В первую очередь - потому что он лживый.

Нил Гейман в своей речи о литературе и библиотеках сказал среди прочего: «Истина - это не то, что случилось на самом деле, а то, что рассказывает нам, кто мы такие».

Кто такой главный герой фильма? Одиночка без привязанностей. Причем не из-за какой-нибудь травмы в семейной жизни или потому что его мама в детстве не долюбила, а потому, что он уже обрел счастье. Он живет в самолетах и гостиницах, вокруг него вечная стерильная зона, он не соприкасается с неудачниками, по полчаса стоящими в очередях, и мечтает налетать десять миллионов миль. У него с собой одна-единственная сумка, его дом бел и безлик, как яйцо, и когда герой Клуни покидает его, он выглядит счастливой птицей, которая только что вылупилась и вот-вот полетит.

Он странный тип с точки зрения большинства. Но он счастливый и совершенно самодостаточный человек. В этом смысле Клуни подходит на роль как никто другой: от него тоже веет ощущением «мне ничего от вас не нужно». Никакого враждебного подтекста, лишь констатация факта.

Когда герой там, в небе, он не желает ничего иного.

Жизнь, полная неба и полета.

Абсолютный кайф.

Абсолютная свобода.

Платить за эту свободу приходится довольно неприятной работой, но Райан Бингем не выглядит расстроенным. Людей кто-то должен увольнять, и он делает это лучше многих.

Однажды ему встречается женщина,

[какая?]
похожая на него: легкая, обаятельная, не цепляющаяся за любовника руками и ногами (это то, чего герой боится больше всего, потому и с семьей не общается - они груз, тянущий его к земле) - и он рад обрести родственную душу.

Я буквально слышу, как на этом месте сценаристы взвыли: «Арка персонажа! Арка персонажа!» Разумеется, нельзя оставить героя счастливым одиночкой. Он должен пройти трудный путь саморазвития, чтобы в конце фильма сделаться таким же, как все.

И в этом заключается самая большая ложь. Всей фантазии сценаристов хватило только на то, чтобы поменять гендерные роли герою и героине. Не она прибегает к нему домой и видит в окне жену и троих ребятишек с лабрадором, а он приходит к ней и обнаруживает, что она замужем.

С этого момента фильм рассыпается горючими мелодрамными слезами. Клуни внезапно понимает, как он одинок. Его собственная сумка становится ему противна. К черту карточки, к дьяволу полеты, зачем миллионы миль, когда он не сможет сидеть у камелька и смотреть на огонь, пока жена выстригает колтуны у собаки на заднице, а дети швыряются кошачьим кормом! Моя жизнь - тлен, понимает Клуни и дарит свои мили тем, кто меньше всего в этом нуждается.

Уволенные им служащие самых разных фирм перестают изрыгать проклятия и грозить самоубийством. Вместо этого они внезапно принимаются крошить на мозг зрителя ванильный сахар. «О, если бы не моя любимая жена!» «Конечно, моя семья с десятью детьми мотивирует меня на поиски новой работы, и я безумно благодарен им за это!» Ни в какой сцене фильма так остро не звучит фальшь, как в этой.

Если бы фильм снимали о взаправдашнем человеке, герой Клуни подивился бы тому, с какой лживой сукой свела его жизнь, выкинул ее из головы и отправился дальше - лететь над океаном, в тысячный раз смотреть, как восходящее солнце превращает белые облака в алые паруса, и свет заливает все вокруг.

Но разве так можно? А как же семейные ценности! Семьдесят пять процентов зрителей - это женщины в возрасте от двадцати трех до сорока пяти, они не поймут такой развязки!
Нельзя оставлять их без сладкого.

А сладкое для этой аудитории состоит в утешительной мысли: даже прекрасному, богатому, счастливому Клуни непременно нужна тетенька, с которой он заведет детишек и забросит к черту свое безбрежное небо. Еще и будет думать «Эх, какой я был дурак предыдущие тридцать лет!»

Однако это неправда. Герои, подобные Райану Бингему, не меняются. Они до старости лет уходят в море, забираются в горы, живут в одиночестве где-нибудь на берегу зеркального озера, или снимают шлюх до восьмидесяти, или нюхают кокс, или болтаются по свету, или развлекаются любым другим способом, не включающим в себя привязанность к семье, и в конце концов умирают, счастливые настолько, что многим семейным людям это и не снилось.

Однако озвучивать это почти неприлично. Вся огромная индустрия Голливуда продает любовь как непременную составляющую счастья, потому что ориентируется на женскую аудиторию. А им историю о человеке, счастливом, например, своей работой или ощущениями, лежащими совершенно в другой от любви плоскости, не продашь.

В итоге герой Клуни убедителен ровно до тех пор, пока его не заставляют играть раскаяние о бездарно потраченной жизни. Щеки его обвисают, взгляд становится уныл, и на челе его написано: «Я такой же как вы, ребятки, я всю жизнь хотел того же, но не понимал этого - и вот расплата».

Историю о небанально счастливом человеке на наших глазах превратили в пособие по стареющим холостякам.

Какая пошлость.